Башир вошел. Камера была большой, без ставен на окнах. От старой соломы, разостланной на полу, пахло плесенью. А на соломе сидело и лежало человек сорок. То были люди в рабочих комбинезонах, заношенных гандурах, а то и просто в лохмотьях неизвестного происхождения. Очутившись среди этих людей, чье несчастье предстало перед ним сразу во всей своей откровенной обнаженности, Башир смутно почувствовал, что его пиджак и брюки английского сукна, черный шелковый галстук и белая рубашка, мягко выражаясь, неприличны. Но он очень рассчитывал на этот костюм, надеясь с его помощью произвести на своих тюремщиков благоприятное впечатление. Уж так повелось, что коли сам привык носить какую-нибудь форму, то и других начинаешь судить по их позументам, оцениваешь и расставляешь их по ступенькам общественной лестницы в соответствии с числом нашивок на рукавах мундира, в зависимости от тряпки, в которую они одеты, и от блеска их ботинок.
На Башира тут же набросились: «Ну, как там наши, держатся? Ты откуда сам-то? А что ты делал на воле? Сына-то моего не видел?»
Не прошло и получаса, как он уже знал всех. Те двое, что обучали его, как изловчиться, чтобы мучений досталось поменьше, попали сюда из-за бомбы, брошенной в кафе «Храбрый петух». Старик — из-за сына. «Он ушел в горы. Ну а я-то при чем? Как бы я его не пустил?» Усатый коротышка был зеленщиком. Пижон — сутенером. С тех пор как его здесь немного покалечили, ему было позволено восстанавливать силы для обещанного ему «следующего вальса». Но, судя по всему, Пижон не очень-то спешил вальсировать. С той поры как его привели оттуда, он почти не ел и целыми днями ощупывал себя, приставая ко всем: «Взгляни-ка на мои глаза. Что, еще так же плохо?»
Говорили они все сразу. А Баширу хотелось остаться одному хотя бы на пять минут, чтобы прийти в себя, подготовиться. Комиссар сказал: «У вас впереди целая ночь для размышлений». А потом его отвели к пар
После того как они выжали из своего нового товарища по несчастью все, что могли, каждый вернулся на свой клочок соломы. Рухнул в свой угол и Башир. Он прислонился к стене, закрыл глаза, и все, что произошло сегодня, вновь ожило, мелькая перед ним, как кадры киноленты.
— О-ля-ля! — воскликнул лейтенант, когда к нему ввели Башира. — Мсье собрался на бал?
Он посадил его в джип рядом с собой.
Его-то и звали Бешеный. Не то чтобы он был злее других. Нет. Только ему, Бешеному, его работа доставляла удовольствие. Ему подавай настоящих феллага, таких, что сопротивляются. Начальство души в нем не чаяло, полагая, что усердствует он со своими «клиентами» исключительно ради того, чтобы вытянуть из них побольше сведений. Так-то оно так. Только это не самое главное. Главное — спортивная сторона дела, упоение, которое он испытывал, когда давил на человека, стараясь сломить его волю. Это было похоже на ощущение, которое ясным летним днем испытывает водитель за рулем спортивного автомобиля, выжимая из него предельную скорость на хорошей прямой дороге. Главное — сладострастное желание наблюдать, как человек страдает, а ведь каждый из них страдает по-своему. У него просто дух захватывало, когда его «клиент» вдруг отказывался исповедоваться, а потом начинал тянуть время, обещая все сказать, и опять упрямо молчал. А какой восторг видеть долгое, упорное сопротивление феллага, апофеозом которого и был тот самый последний эпизод, означавший конец комедии, конец его собственному наслаждению, конец феллага! Все это доставляло Бешеному истинное счастье. В такие минуты он великодушно прощал остальным людям на земле, то есть всем, кто не был, подобно ему, французским парашютистом, прощал их трусость и никчемность за то, что они были в состоянии хоть изредка производить на свет божий таких, как он, выдающихся и могучих индивидуумов, надменных аристократов, столь редких в наше время общечеловеческого маразма.
Баширу не стоило никакого труда разгадать сущность Бешеного после первых же его слов. Приняв живейшее участие в беседе, Башир старался заставить разговориться офицера, чтобы составить о нем мнение и избрать в соответствии с этим наилучший способ самозащиты. Не прошло и пяти минут после начала допроса, как Башир уже начал читать Бешеному длинную лекцию, в которой было все: и христианская цивилизация, и ООН, и оборона Запада, и французский писатель Шарль Моррас, и традиционная французская галантность. Он видел, как на розовой физиономии Бешеного ироническую улыбку быстро сменила гримаса презрения, а потом и горестное выражение полного непонимания того, что говорил Башир. В довершение всего Башир называл его, как принято во французской армии, «мой лейтенант». Бешеный пулей выскочил из комнаты. Башир услышал, как он орал перед дверью:
