Смайл облачился в белый бурнус, как в старое доброе время, и, как в старое доброе время, начал свой обход с нижней улицы, потому что завершать его он любил на самом верху, у входа в мечеть, а то подымался и на минарет. Там он словно царил над всей Талой, и оттуда долго и далеко летел и летел над кровлями из круглой черепицы его звучный голос: «Выходите на площадь, почтенные люди, и да будет вам благо!»
Первые, кто услыхал его, удивились: «Ирумьенам теперь служишь, Смайл?» Тогда он, чтобы не было больше кривотолков, стал кричать так:
— Амин велел: выходите на площадь, почтенные люди…
Мало-помалу клич его проник во все закоулки, и старики, дремавшие на площади, и женщины в домах, и все, кто работал в этот час в поле вокруг деревни, слушали долетавший до самого гребня горы голос Смайла. Поначалу они было подумали, что обознались, что это и не Смайл вовсе — так слабо и тоненько звучал его голос. А у него просто горло отвыкло. Но по мере того, как подымался он по столь знакомой ему дороге и все сильнее ощущал, что, как и прежде, клич его заставляет прислушиваться к нему всю деревню и что у всех возникает один и тот же тревожный вопрос: «Зачем это Смайл скликает людей на площадь?», к Смайлу возвращалась былая уверенность и голос его набирал силу. Шел он медленно, останавливаясь на перекрестках, откуда он мог прокричать свой призыв в разные стороны, чтоб его расслышали и те, кто возвращался с полей. И вот уже голос его вновь обрел интонации, которые, как думалось старикам, канули в вечность, ту самую вечность, что прошла со времен их молодости и молодости Смайла. А когда он дошагал до мечети в окружении все разраставшейся толпы ребятишек, которые, как и в прежние времена, следовали за ним с самого низа деревни, клич его был не только объявлением о собрании, но победной песнью, которую слушали все!
Он был на вершине холма. Прямо перед собой он вдруг увидел, словно раньше не замечал ее, гору, заслонившую горизонт, — она еще не покрылась зеленью и в солнечных лучах казалась почти белой. Он толкнул дверь мечети, всю в круглых шляпках огромных гвоздей. Заскрипели петли. Четыре столетия! Четыре столетия стояла уже мечеть Талы! Она видела четыре века Молитв и собраний жителей Талы, четыре века весен, пахоты, жатвы и праздников. Смайл поднялся на минарет. Под ним все то же нагромождение красных и черных крыш, прижавшихся друг к другу. Над некоторыми из них в косых лучах закатного солнца вился и танцевал дымок. Голоса! Смайл мог безошибочно определить, кому принадлежит тот или иной голос, каждый вызывал в его памяти знакомое лицо, и, слушая их, он видел целый хоровод своих односельчан: Шаабан, Секура, Мулуд, Тамазузт. Он глянул вниз, за околицу. Там, над тяжелой коробкой САС, билось, как птица с подрезанными крыльями, большое знамя, и кровавой раной зияла под солнцем красная его треть.
Голос Смайла разносился по всей Тале. Минарет своими окнами смотрел на все четыре стороны света. И в каждое из них Смайл по нескольку раз прокричал: «Амин велит вам: выходите на площадь…»
И летел, летел его голос над ульями бурых, цвета земли домишек, озаренных прощальными лучами умирающего солнца; Смайл то низвергал его в бездну, то заставлял подыматься до неба, то заполнял им всю вселенную, то сдавливал до шепота, делал ласковым, как поцелуй, яростным, будто сам гнев, тяжким, как стон. Голос пел, смеялся, жаловался, кричал миру о своей тревоге и радости. То был уже не голос — оркестр; и все мужчины, все женщины Талы внимали кличу Смайла, и сладостно щемило их сердца, и пробуждались в них самые сокровенные чувства.
Вся деревня хлынула на Ду-Целнин. Женщины остались за изгородью, которой была обнесена площадь, и, как ни старались они говорить потише, до мужчин все равно доносились их приглушенные голоса.
Да Мезиан начал свое слово без промедления: надо было успеть все кончить до комендантского часа.
— Мужчины, — сказал амин, — это я вас сегодня собрал. Но прежде чем говорить о том, ради чего мы собрались, помолимся, мужчины Талы.
Все вытянули перед собой сложенные вместе руки, ладонями вверх.
— Беда грозит нашей деревне. Услышьте нас, святые Талы! Да будет нам помощь ваша ответом на нашу мольбу!
Торжественный хор стариков откликнулся:
— Да будет так!
— Если мы согрешили, простите нам проступки наши, ибо совершили мы их не по злобе, но по слабости. Не покарайте нас полной мерой гнева вашего за обиду нашу. Не отриньте с пути, начертанного аллахом, тех, кто уже стоит на нем, верните заблудших на прямой этот путь.
И вся площадь откликнулась:
— Да будет так!
За изгородью женщины тревожным эхом вторили молитве мужчин.
В наступившей затем тишине голос амина загремел вдруг неожиданно громко:
