Поднявшийся ветер взметнул тучи песка, слепившего глаза и мешавшего Мураду видеть все происходящее. Когда ветер стих, равнина долгое время оставалась погруженной в кровавое марево, затянутое пеленой пыли, сквозь него с трудом проглядывались белые пятна сгрудившихся паломников. Начиналось великое побоище. И как это у истерзанного человечества, четыре тысячелетия предававшегося благочестивым молениям, все еще доставало силы возносить хвалу всевышнему, взывать к святым, сваливая на них тяжесть своих забот и печалей, в то время как пришла пора подумать о смерти, от которой они утратили противоядие? Куда спешат они? К своему концу… только не ведают этого.
Когда все группы сошлись вместе, были сформированы кортежи, и, глотая пыль, от которой першило в горле, под торжествующий клич женщин и дробь тамбуринов вереница паломников, следуя за знаменами, отливающими золотом или кровью, с танцами начала продвигаться к святилищу.
Сержу удалось взобраться на «лендровере» на самую большую дюну, возвышавшуюся над площадкой, где должно было происходить действо. Вместе с Амалией он влез на крышу, откуда им было видно все — на их глазах шла подготовка к сражению между паломниками из Тимимуна и теми, кто со свернутыми знаменами собственных святых со вчерашнего дня дожидался в зауйе наступления торжества.
Оба войска, которые видели друг друга издали и размеренно продвигались одно навстречу другому с развернутыми полотнищами флагов, вовсе не спешили вступить в рукопашную, ибо основной их целью, по-видимому, была не победа, а предвкушение ее. Над лицами, казавшимися из-за белых тюрбанов еще темнее, медленно колыхались знамена. По мере того как сокращалось разделявшее бойцов расстояние, напряжение возрастало. Когда первые ряды противников сошлись почти вплотную, знаменосцы бросились друг на друга. Всеобщее смятение закружило их в вихре поверженных или спасенных полотнищ и жарких схваток. Когда добычу поделили, назвать победителя оказалось не так-то просто, потому что каждому лагерю удалось спасти свои знамена, которые вот-вот, казалось, попадут в руки противника.
По знаку, которого Мурад не уловил, тысячи актеров и зрителей распростерлись в пыли. Он последовал их примеру, ощутив горячее, шершавое прикосновение песка к щеке. Только Амалия с Сержем остались стоять на своем утлом челне, похожие на двух подбитых птиц, взирающих после сражения на поле битвы, усеянное мертвецами.
То был конец.
Возвращались они пешком вместе со всеми селянами, с жаром обсуждавшими перипетии баталии.
Проснулись они еще затемно. В городе было пустынно. Свет фар выхватывал его из тьмы кусками: пальмовая аллея главной улицы с фонтаном в виде верблюда, где струйка воды по-прежнему что-то нашептывала самой себе, Восточные ворота, а там, дальше, тесные ряды могил кладбища Сиди Османа, бензоколонка. Возле дорожного указателя на Аль-Голеа, завернувшись в коричневый бурнус, лежал Ба Салем. По другую сторону дороги спиной к ним сидела женщина, на которую упал косой свет фар.
— Ба Салем, — сказал Мурад, — мы хотели попрощаться с тобой перед отъездом.
Луна давно скрылась, но ночь была светлой из-за сияния звезд, все еще мерцавших в этот час.
— Ба Салем!
— Должно быть, он уснул, — сказала Амалия.
Мурад приподнял полу бурнуса и открыл голову. Лицо Ба Салема совсем осунулось, но черты были ясными. Он не подавал признаков жизни.
— Потерял сознание? — спросила Амалия.
Мурад наклонился к Ба Салему, потрогал пульс, пытаясь разглядеть белки глаз.
Женщина, закутанная в покрывало, неслышно подошла к ним сзади, так что они и не заметили. Взгляд ее встретился с глазами Мурада.
— Иддер? (Он жив?) — спросила она.
— Иммут (Умер), — сказал Мурад.
Мерием склонилась над скорченным телом Ба Салема, закрыла ему рот, веки. Из глаз ее медленно катились слезы. Затем она встала и, не глядя на них, сотрясаясь от рыданий, которые пыталась сдержать, пошла по дороге, ведущей в город.
Мурад, ехавший в первом «лендровере», чувствовал себя до того усталым, что с трудом мог следить за беседой Сержа и Амалии. Положив голову на плечо Сержа, она шептала ему на ухо. Отдельные слова доносились до Мурада как сквозь слой ваты, обрывки фраз перемежались долгим молчанием: «Это было потрясающе… Я дала уговорить себя… В тот год мы часто ездили на западные пляжи… Мы с Ксавье все лето только об этом и говорили… Для друзей я обычно готовила пунш… По вкусу напоминает рвотный порошок… тошнотворно… они почему-то считали своим долгом выпивать все до дна… я уверена, что в этом сказывались порочные наклонности…»
