Мураду не довелось отведать пунша для друзей, и все-таки он чувствовал, что его начинает тошнить. Когда он покидал оазис, у него было такое ощущение, будто ревнивый аллах изгоняет его из рая. А этим хоть бы что: чувствуют себя уверенно и уже вошли в привычное русло обыденных разговоров с их обычными и такими знакомыми словами. И снова общепринятые формулы определяют поступки. Наконец-то с точностью известно, куда они держат путь, а до этого им ежедневно приходилось прокладывать дорогу. Ни Ахитагель, ни Амайас, ни Мерием, ни Ба Салем — никто из них больше не поминался и даже не возникал хотя бы мимолетно в речах Амалии, которая, уткнувшись в плечо Сержа, ищет в нем опору, заслон против абсурда, против зыбучести песков и безумия пустыни.
— На то время, что нам осталось жить…
Мурад вздрогнул. Фраза была избитой, душещипательной. Конечно, это она сказала. Потом все смешалось в его сознании, глаза отяжелели от сна, и за потоком слов, извергаемых Амалией, он вдруг различил Ахитагеля, мать Ахитагеля, Лекбира, Ба Салема, который умер утром на обочине, у дорожного столба, чтобы перебраться в мир иной, туда, где существование станет нескончаемым ахеллилем. Он не понял, что говорила дальше Амалия, но ответ Сержа расслышал явственно:
— Изображают из себя вельможного господина, размахивают шпагой, отправляются в пески защищать честь прекрасных дам перед лицом буровых вышек, патентованных чинуш и транзисторов — и так до того самого дня, когда, даже не отдавая себе в этом отчета, начинают медленно умирать за тарелку риса в столовой нефтебазы.
Амалия оторвалась от своей опоры, вонзив холодный взгляд в глаза Мурада.
— Кельтские предания — не пустые мечты, с ними приходится считаться.
— Кто теперь считается с реликвиями? Их сметают.
— Это пустыня пробудила у тебя вкус к опустошению? Играть в Тристана и Изольду можно и сейчас, но надо знать правила игры.
Она не спускала глаз с Мурада.
— Есть только одна альтернатива: промечтать всю жизнь или изменить ее. Если захочешь мечтать, следует все-таки помнить, что наступит день — а он непременно наступит, — и придется оставить землю практичным германцам и резонерам латинянам, землю и все, что на ней есть хорошего и полезного: поля, города, плоды деревьев, стада. Наступит день, когда вас вместе с вашими баснями оттеснят далеко на запад, на острова, где нет ничего — только песчаные равнины да облака, и от чахотки вам не будет спасения, останется лишь уповать на сказочных королей, святош, паломничества и так далее — словом, обычный самообман, или же, в его африканском варианте, — ахеллиль, киф и марабуты. Колесо истории нельзя повернуть вспять, иначе пропадешь ни за грош.
— Зато своими легендами и ахеллилями они сумели создать кое-что из ничего.
— Вздор!
Амалии было не по себе. Сама не зная как, она попалась на удочку и теперь выступала в роли защитницы всяких фантазий. Тогда как в разговорах с Мурадом у нее обычно случалось обратное. Она вовсе не собиралась ратовать за любовное зелье, ниспосланное роком, за любовь вопреки всему, за белые или черные паруса на разбушевавшихся волнах.
Вся эта сложная и никому не нужная фантасмагория была страстью Мурада, она тут ни при чем. Ей гораздо ближе мир Сержа: ясный, размеренный, без лишних головоломок. Так почему же он вынуждал ее идти наперекор самой себе? Мурад слушал, и — она в этом не сомневалась — перед его глазами вставали те же образы, что оживали сейчас в ее памяти.
Это было в марте 1962 года. Они стояли на мосту в Альме. Война[114] кончилась, наступила весна. Возможно, этим все и объяснялось, потому что Мурад даже не был пьян. Он бредил «поющими завтра», вновь обретенными райскими кущами (почему у людей рай всегда бывает только потерянным? Lost[115], презрительное односложное словечко, резкое, словно удар дубинкой, — восковая печать, которой припечатали мечту, надежду и тому подобное).
— Зато вам теперь не остается ничего другого, как до конца своих дней рыдать по поводу эдема lost и сочинять поэмы из двенадцати песен в надежде истощить ваше отчаяние, хотя все это, конечно, напрасный труд, ведь и сами-то вы тоже lost.
Амалия не прерывала его. Она думала: к будням, которые приходят на смену высоким подвигам, трудно приспособиться. Тем более надо глядеть в оба, не верить тому, что все уже достигнуто, уметь трезво относиться к мечтам (всегда безумным, ибо бывают сны, а бывают пробуждения, точно так же, как сначала бывает праздник, а на другой день песок засыпает сады).
— Завтра я уезжаю в Алжир, — сказал тогда Мурад.
Этого она не знала, для нее это было неожиданностью.
— Ты приедешь?
— Конечно, нет.
Ответ вылетел сам собой, словно она приготовила его уже давно и хранила на тот случай, когда он ей понадобится. Мурад не стал допытываться, почему.
— Я должен ехать. Сейчас-то и начнется все самое главное. Но знай: что бы ни случилось, я никогда не разочаруюсь в тебе.
