— В нем пробудится зверь, если он поймет, в чем дело, — сказала Кайя.
Появилась озабоченная хозяйка дома в своем шикарном ночном халате. Начались быстрые переговоры. Матти Нокканен толком не успел разобраться, кому он теперь приходится двоюродным братом или иным родственником. Во всяком случае, ему пришлось покинуть комнату Кайи и перебраться в другую.
Дверь гремела все сильнее, и голос становился нетерпеливее. Наконец все было улажено, и можно было открывать. Матти Нокканен удрученно слушал, как пришедший чужой мужчина с восторженной наглостью приветствовал Кайю. Он, этот рослый юноша, выглядевший намного моложе юного Нокканена, в своем некогда щегольском, но теперь уже изрядно потрепанном офицерском мундире, казалось, почти не обратил внимания на то, что в доме ночевал солдат. Да что, собственно, в этом было удивительного? Мир был полон солдат. Все сошло.
А гладко ли? Солдат Матти Нокканен не мог толком разобраться. Он сидел понурый, в одиночестве, а тот, другой, теперь в комнате Кайи, где он только что испытал минуты счастья и сильное потрясение, как будто наступил на мину: оказывается, у Кайи был муж. «Играют ли теперь на ее щеках озорные ямочки?..» — думал Матти, вытягиваясь на узкой постели.
Сквозь щелку небрежно спущенной шторы виднелась мерцающая на рождественском небе звездочка.
Матти Нокканен, солдат с розового детства, на следующий день продолжил свой путь. Прощание с Кайей было прохладным и немногословным, поскольку при этом присутствовал ее нежданный молодой супруг. А ямочки на щеках жили и играли по-прежнему…
Автоколонна отправилась точно в назначенное время, несмотря на то, что было рождество. Дул обжигающий ветер, и снегу намело по колено. Но угольник расчистил дорогу. Машины шли безостановочно, и печурка приятно грела.
Теперь у Матти Нокканена было даже курево, та пачка, которую Кайя сунула вчера вечером ему в карман, но он чувствовал себя будто обокраденным. У него было такое ощущение, словно он утратил какое-то давнишнее свое сбережение, о существовании которого он забыл, но потом вдруг вспомнил…
Сигарета горько дымила, и Нокканен мысленно согласился со словами одного глуповато выглядевшего попутчика, который зябко протиснулся к печурке и, грея руки, сказал:
— Нас предали…
По прибытии на место назначения Матти Нокканену показали землянку, а в землянке место на нарах, словно все это ожидало здесь именно его с начала мироздания. Даже «рабочее место» было знакомо: вид на покрытое снегом болото, на котором чернела колючая проволока, эта паутина военного времени. Когда он первый раз стал на это место, ему вдруг подумалось, что он и есть тот, о котором в газетах пишут: наши парни стоят на своих постах…
Все было так же, как и где угодно в другом месте. Нужно было только заучить, кого как из новых приятелей называли. Ибо у каждого было свое имя, хотя они одинаково ухмылялись и сыпали проклятиями.
— Что мы будем делать, когда война кончится? — спросил вдруг один из них у Нокканена, когда они лежали рядом на нарах.
— Кончится? — спросил удивленный неожиданным вопросом Нокканен.
— Наверно, она когда-нибудь кончится. Уж работать-то мы, пожалуй, не будем. Нужно придумать что-то полегче, поинтереснее…
— Не знаю, — сказал Нокканен. — Я подумывал об учебе в промышленном училище, — признался он. — Мой брат — строительный мастер.
— Хе-хе! — осклабился приятель. — Для учебы мы уже слишком стары…
Они помолчали.
— Ну, да она ведь не кончилась еще, — сказал Нокканен.
— А если будет кончаться, то самое лучшее, пожалуй, было бы сигануть в Свирь…
Приятель подкреплял сказанное отборными ругательствами, как, впрочем, и Нокканен. Таков уж был стиль.
— А может быть, они все же отвезут нас хоть куда-нибудь, — высказал приятель более утешительную возможность. — Возили же они нас до сих пор и ни разу не доставляли в такое место, куда бы пекари да повара не перебирались уже заранее.
Это была серьезная беседа, каких Матти Нокканену уже давно не приходилось вести. И в ней выяснилось, что они боялись по окончании войны оказаться неприкаянными.
Но большей частью они жили нынешним днем. Стояли на посту, получали паек и почту, писали письма и ждали отпуска.
Как бы ни было однообразно серое солдатское сукно и вонь портянок в землянке, какими бы похожими ни были замызганные колоды карт, за которыми они собирались, — все это только внешнее. Юный Нокканен начал разбираться в этом. Под внешним покровом таился человек, который отличался от другого человека так же, как отличались друг от друга листья одной и той же породы дерева. Война не для всех значила одно и то же. Она отнимала у одного переднюю, у другого заднюю конечность, а у третьего все тело. Точно так же и внутри человека отражалась она по-разному.
Вот и он сам внешне никак не изменился, но нутром он чувствовал, что война переехала его — отняла молодость.
На Матти Нокканена сильно подействовало знакомство с солдатом Яара.
