Ведь мы тоже были людьми фактов. Только факты порой мы видели прямыми, как купеческий аршин.
Да, старый профессор был слеп, но со зрячей душой. Трагедия на массандровской свалке его ошеломила - она была в двух километрах от его квартиры и не могла миновать его, никак не могла.
Старый человек взял свою древнюю палку с изображением Будды и пошел на массандровскую свалку. Он не видел трупов, но он понял правду. Явился к Краузе, заявил:
- Вы опозорили свою нацию! Я вам не верю!
Краузе не бушевал, не выгнал вон, а выждал. Потом преподнес подарок: документы, дающие право профессору Щербакову вернуть себе бывшие земли, подвалы, винодельню, дом.
Профессор долго и внимательно вчитывался в бумаги с фашистскими знаками, а Краузе ждал.
Поднялся профессор, бросил майору документы, сказал по-немецки:
- Вы очень глупы, господа!
Щербакова не стали арестовывать, сажать в подвал гестапо. Нет, его лишили продовольственного пайка, запретили кому бы то ни было посещать профессорскую квартиру. Обрекли на голод и одиночество.
Но мыслящий человек никогда не бывает одиноким. Профессор работал, уточнял технологию производства марочных вин.
Но голод… Он был разрушителен и сделал свое дело. Профессор умер. Умер непокоренным.
Была в Ялте еще одна крупная фигура из научной среды. Ее и сейчас знает мировая медицина. Фигура колоритная, с которой фашисты повозились более чем достаточно.
Я говорю о профессоре Николае Федоровиче Голубове.
Восьмидесятипятилетний, но еще могучий человек, знаток живописи и литературы, близкий когда-то к русской императорской фамилии, вхожий в апартаменты Николая Второго, остряк и весельчак, самый талантливый ученик великого русского терапевта Захарьина. Именем Голубева названа ялтинская клиническая больница. Голубовская работа «Соображения о сущности бронхиальной астмы» имела большое звучание в медицинском мире.
Николай Федорович жил в двухэтажном особняке, за заслуги перед народом не экспроприированном революцией.
В годы Советской власти профессор занимался большой научной и общественной деятельностью, решал проблемы курортологии.
Он был стар, но трудно было найти врача с такой страстной, молодой душой. Доступный, по-русски душевный, скромный, любвеобильный.
Таким его знала Ялта.
Я, рядовой механик, далекий от медицинского мира, все равно. что-то знал о профессоре, как знали его поголовно все ялтинцы. Бывают люди, о которых не знать нельзя.
Профессор остался в оккупированной Ялте.
Почему? Не знаю. Могу только предположить, что причина была та самая, о которой напрямик говорил мне Щербаков: «а с немцами встречался».
Фашисты, конечно, широко были информированы о жизни и деятельности крупного ученого. Они не могли не знать, что в свое время профессор лечил даже немецкого кайзера.
Заняв Ялту, пошли к профессору. С подарками, цветами. И не какие-нибудь там рядовые гитлеровские офицеры, а ученые, медики, среди которых были и те, кого профессор знал лично.
В фашистских газетах широко освещалась жизнь профессора, писали о его приемах, высказываниях о немецкой культуре.
На Екатерининской улице у особняка профессора часто останавливались легковые машины, из них выходили высокопоставленные офицеры, медики и поднимались к парадному входу.
Профессор в городе не показывался, но о нем шумели сами немцы, и довольно успешно.
У тех, кто еще до конца не понял, что такое фашизм, вспыхивала надежда на лучшее, а кто разобрался в характере оккупантов, с горечью думал о том, что напрасно Советская власть либеральничала с такими, как Голубов.
Мы читали в немецких газетах статью о Голубове, интервью с ним о сочинениях Достоевского и русской душе, такой загадочной и несовершенной.
Нам было стыдно за человека, перед которым раньше так преклонялись.
После войны мне дали квартиру в профессорском особняке. Я поселился в двух больших комнатах, в которых профессор провел последние дни своей жизни. (Он умер при немцах осенью 1943 года.)
То, что на каждом шагу приходилось вспоминать имя человека, которого так уважали люди, а он предал это уважение, - меня и моих товарищей, бывших партизан, выводило из себя. Слишком памятны были минуты, когда мы у костра читали фашистские газеты, в которых до небес превозносилось имя Голубова.
Как- то я пошел в городскую терапевтическую клинику и увидел мраморный обелиск с именем… Николая Федоровича Голубова. «Клиника имени заслуженного профессора Н. Ф. Голубова». «Вот до чего додумались!» -возмутился я.
И конечно, так дело не оставил, стал доказывать, что это кощунство - высекать на мраморе имя человека, которого так почитали фашисты.
Меня слушали, пожимали плечами. А секретарь горкома Василий Субботин сказал:
- Слушай, партизан! Ты прав в одном: фашисты гудели о профессоре. Но он-то о них молчал!
- Не может быть!
И действительно молчал, а мне и моим товарищам казалось наоборот.
Через год, будучи в Москве, я совершенно случайно узнал, что один из самых крупных факультетов Первого медицинского института носит имя профессора Голубова.
