Ольга. Неинтересно это, Татаров. Право же, неинтересно.
Егоров (резко). А по-моему, Ольга Иванна, так очень даже завлекательно.
Молчание.
Татаров (разглядывая закутанные пальцы). Уж и мастеровиты были: всё могли. Валенки тебе обсоюзить, конька взнуздать, танец на гармони изобразить... Стрелять тоже умели. (Мечтательно.) Эх, в тихий бы, тихий вечер, когда цветики на ночь засыпают, встренуться мне с этим боровком у овражка, один на один. И не надо мне ничего, ни твоего вострого ножичка...
Егоров. Та-ак. Ещё чего тебе желательно?
Татаров (виновато). Тоже щец бы с капусткой напоследок похлебать.
Егоров. Ещё! Ты заказывай, не стесняйся.
Татаров. Посмотреть тоже охота, что там, на воле-то, деется.
Егоров поднял голову к окну.
Егоров. Вот это можно. Сейчас узнаем, что на свете новенького.
Он составляет ящики один на один.
Старик. Тогда уж парнишку моего снарядим. Он полегше.
Егоров. Не буди. Больно спит-то сладко.
Старик. Ничего, он привышный у нас. (Тормоша мальчика.) Прокофий, Прокофий... полно на коньках-то кататься. Ишь нос обморозил совсем. Очкнись!
Мальчик протирает глаза.
А ну, полезай за новостями наверх. Мир просит.
Часовому не видно за выступом стены, как мальчик карабкается к окошку. Старик снизу поддерживает это шаткое сооруженье.
Прокофий. Ух, снегу намело-о!
Егоров. Ты дело гляди. Столбы-от стоят?
Прокофий. Не видать. Тут какой-то шут ноги греет.
В окно видно: рядом с неподвижным ружейным прикладом беззвучно топчутся две иззябших немецких ноги в военных обмотках.
Пляши, пляши, подождём.
Он даже припевает: «У-уторвали от жилетки рукава, уторвали от жилетки рукава...» Движенья ног и припев, к общему удовольствию, совпадают.
Старик. Не озоруй, парень. Услышит.
Ноги наконец отошли.
Прокофий (удивлённо). На качель похоже, дедушка.
Татаров (зло и негромко). Не туды смотришь. В небо выглянь: чьé гудят-то... Наши аль ихние?
И тотчас же доносится отдалённая стрельба зениток.
Прокофий. Тоже спрашивает. Рази они по своим станут палить! (Старику.) А боле ничего, дедушка! Только воробьёв массыя летает.
Старик. Слезай, ещё застрелит.
Мальчик спускается во-время. Шаги на лестнице. Звон ключей. Татаров произносит мельком: «это правильно, в тюрьме завсегда должны ключи звенеть. Я в описаниях читал». Все кроме сумасшедшего уставились на дверь. Ольга выглянула на лестницу.
Ольга. Спокойствие, товарищи, спокойствие. Кажется, Колесникова с допроса ведут.
Гремит засов. Конвойные вводят Фёдора. Кроме надорванного рукава, внешнего ущерба на нём не видно. Пиджак накинут на плечи, голова склонена набок. Прислонив его к стене и удостоверясь, что стоит прочно, конвойные удаляются.
Ольга. Товарищи, помогите кто-нибудь довести его до койки.
Никто не смотрит на Фёдора. Ольга одна идет к нему.
Егоров(вполголоса). Это он?
Татаров. Он.
Егоров (иронически). Шибко изменился Андрей Петрович. Не признáешь!
Ольга (точно будя спящего). Андрей, Андрей... посмотри на меня. Это я, Ольга. Ну, что, что там было? Нам показалось, ты год там пропадал.
Фёдор (глядя на сестру). Длинный... разговор был.
Ольга (не выдержав его взгляда). Пойдём, я уложу тебя.
В молчании Ольга отводит его на своё место у стены. Она помогла ему взвалить на койку отяжелевшие ноги и сама присела рядом. Вся камера украдкой наблюдает за ними.
Лежи, теперь тебе надо отлежаться. А пока зашью тебе пиджак.
Фёдор. Лишняя роскошь теперь, Ольга.
