Избранное полностью

Ольга. Колесников всегда должен быть опрятен. Даже сегодня, даже там. Пусть никто не увидит: как это трудно... быть Колесниковым. Давай сюда пиджак... (Она снимает с себя жакетку и накрывает ему грудь.) Лежи. Так надо.

Егоров (Татарову). Эй, герой... не видишь, что делается?

Татаров быстро сдёргивает с себя шинелишку и остаётся в одной кочегарской тельняшке.

Татаров. Накинь на него лучше душегрейку мою, Ольга Иванна. Простудишься!

Ольга. Спасибо, Татаров. А сам?

Татаров. Я тёплый. Об меня счас прикуривать можно, во! (Подойдя к койке.) Здорово, товарищ Колесников. Не признаёшь дружка? А вместе за смертью-то рыскали.

Ольга. Оставь его, Татаров... потом! (Накрывая шинелью.) Хочешь пить? Можно достать снега.

Фёдор. Нет, мне хорошо. Я даже кашлять перестал. (Улыбнувшись.) Должно быть, выздоравливаю. Накрой меня с головой.

Ольга. Зачем?

Фёдор (подражая ей). Так надо.

Она исполняет его желанье.

Ольга (женщине). Вы помянули, что у вас иголка есть. Дайте... О, и с ниткой!

Она принимается за работу. Подошел Егоров.

Егоров (глядя на её проворные руки). Ты что-то путаешь нас, Ольга Иванна. Колесникова я с малых лет знавал... и мать его, и деда.

Ольга (понизив голос). Этот человек умрёт сегодня первым.

Татаров (надменно). Что ж, это большая честь: умереть Колесниковым.

Ольга. Идите в угол, зовите других. Я подойду туда сейчас.

Женщина. Ступайте, Ольга, я сама зашью. Надо же что-нибудь делать, делать, делать...

Ольга передаёт ей работу. Люди собираются в углу под окном. Сумасшедший проявляет признаки беспокойства. Совещание началось. Часовой снова затянул песню:

Прокофий открывает глаза.

Прокофий (не поворачивая головы). Дедушка, а дедушка...

Старик. Чего не спишь, человек?

Прокофий. Дедушка... это больно?

Старик. Это недолго, милый. (С суровой нежностью.) Зато с кем сравняешься! Поди, проходили в школе-то и про Минина Кузьму и про Сусанина Ивана?

Прищурив глаза, Прокофий смотрит в пространство перед собой.

То бородачи были, могучие дубы. Какие ветры о них разбивалися! А ты ещё отрок, а вровень с ними стоишь. И ты, и ты землю русскую оборонял... Вот ты сидишь, коньки твои отобрали, сон тебя бежит. А уж Сталину про тебя известно. Ему только виду показывать нельзя, ево должность строгая. Послы держав пред им чередуются, армии стоят, генералы приказов ждут... всё народ бывалый, неулыбчатый. Тут уж бровинкой не шевельни!.. А внутри одна дума, что томится в лукояновском подвале русский солдат тринадцати годков, Статнов Прокофий, ожидает казни от ерманского палача...

Прокофий (оживясь). Дедушк... ему по телефону доложат аль по радио? Думается, по радио быстрей, а?

Старик. Нет, человек. Про это по прямому проводу, из сердца в сердце передают.

Совещание окончилось. Мальчик снова закрыл глаза.

Егоров (проходя мимо старика). Внучек, что ли?

Старик. Ещё родней, человек. Внучком-то он мне и раньше был.

Татаров. На войне все — родня.

Егоров. На чём зацапали с мальцом-то?

Старик. Прошибка у нас вышла. (Он мигнул на сумасшедшего, вновь прекратившего свои упражнения.) Собачка, вишь, у нас проголодалась. И пошли мы на речку, грибков для ей наловить. Да, глядим, ухо из сугроба торчит. А при ухе гражданинишко, паршивый такой, земли своей падаль...

Егоров (громко). Вот бы ухом-то собачку и покормить!

И опять сумасшедший старательно делает своё дело. Егоров садится возле Фёдора. Он говорит с ним, не открывая его лица.

Что, товарищ... болит?

Фёдор. Теперь лучше, согрелся.

Егоров. А ты не стыдись. Это больно, когда бьют. Кого хошь спроси, всех били. Били тебя, Татаров?

Татаров. По телу нет. Только этот... маникюр делали.