От Коттара Рамбер узнал, что тому тоже не известен адрес Гонсалеса, но можно попытаться снова сходить в первое кафе, то, маленькое. Решили встретиться завтра. И так как Риэ выразил желание узнать результаты переговоров, Рамбер пригласил их с Тарру зайти в конце недели прямо к нему в номер в любой час ночи.
Наутро Коттар и Рамбер отправились в маленькое кафе и велели передать Гарсиа, что будут ждать его нынче вечером, а в случае какой-либо помехи завтра… Весь вечер они прождали зря. Зато на следующий день Гарсиа явился. Он молча выслушал рассказ о злоключениях Рамбера. Лично он не в курсе дел, но слыхал, что недавно оцепили несколько кварталов и в течение суток прочесывали там все дома подряд. Очень возможно, что Гонсалесу и братьям не удалось выбраться из оцепления. Все, что он может сделать, — это снова свести их с Раулем. Ясно, на встречу раньше, чем через день-другой, рассчитывать не приходится.
— Видно, надо начинать все сначала, — заметил Рамбер.
Когда Рамбер встретился с Раулем на условленном месте, на перекрестке, тот подтвердил предположения Гарсиа — все нижние кварталы города действительно оцеплены. Надо бы попытаться восстановить связь с Гонсалесом. А через два дня Рамбер уже завтракал с футболистом.
— Вот ведь глупость какая, — твердил Гонсалес. — Мы должны были договориться, как найти друг друга.
Того же мнения придерживался и Рамбер.
— Завтра утром пойдем к мальчикам, попытаемся что-нибудь устроить.
На следующий день мальчиков не оказалось дома. Им назначили свидание на завтра в полдень на Лицейской площади. И Тарру, встретивший после обеда Рамбера, был поражен убитым выражением его лица.
— Не ладится? — спросил Тарру.
— Да. Вот тебе и начали сначала, — ответил Рамбер.
И он повторил свое приглашение:
— Заходите сегодня вечером.
Вечером, когда гости вошли в номер Рамбера, хозяин лежал на постели. Он поднялся и сразу же налил приготовленные заранее стаканы. Риэ, взяв свой стакан, осведомился, как идут дела. Журналист ответил, что он уже заново проделал весь круг, что опять вернулся к исходной позиции и что скоро у него будет еще одна встреча, последняя. Выпив, он добавил:
— Только опять они не придут.
— Не следует обобщать, — сказал Тарру.
— Вы ее еще не раскусили, — ответил Рамбер, пожимая плечами.
— Кого ее?
— Чуму.
— А-а, — протянул Риэ.
— Нет, вы не поняли, что чума — это значит начинать все сначала.
Рамбер отошел в угол номера и завел небольшой патефон.
— Что это за пластинка? — спросил Тарру. — Что-то знакомое.
Рамбер сказал, что это «Saint James Infirmary».
Пластинка еще продолжала вертеться, когда вдали послышалось два выстрела.
— По собаке или по беглецу бьют, — заметил Тарру.
Через минуту патефон замолчал, и совсем рядом прогудел клаксон санитарной машины, звук окреп, пробежал под окнами номера, ослаб и наконец затих вдали.
— Занудная пластинка, — сказал Рамбер. — И к тому же я прослушал ее сегодня раз десять.
— Она вам так нравится?
— Да нет, просто другой нету.
И добавил, помолчав:
— Говорю же вам, что это значит начинать все сначала…
Он осведомился у Риэ, как работают санитарные дружины.
— Сейчас насчитывается уже пять дружин. Есть надежда сформировать еще несколько. Журналист присел на край кровати и с подчеркнутым вниманием стал рассматривать свои ногти. Риэ приглядывался к коренастой сильной фигуре Рамбера и вдруг заметил, что Рамбер тоже смотрит на него.
— А знаете, доктор, — проговорил журналист, — я много думал о ваших дружинах. И если я не с вами, то у меня на то есть особые причины. Не будь их, думаю, я охотно рискнул бы своей шкурой — я ведь в Испании воевал.
— На чьей стороне? — спросил Тарру.
— На стороне побежденных. Но с тех пор я много размышлял.
— О чем? — осведомился Тарру.
— О мужестве. Теперь я знаю, человек способен на великие деяния. Но если при этом он не способен на великие чувства, он для меня не существует.
— Похоже, что человек способен на все, — заметил Тарру.
— Нет-нет, он не способен долго страдать или долго быть счастливым. Значит, он не способен ни на что дельное.
Рамбер посмотрел поочередно на своих гостей и спросил:
— А вот вы, Тарру, способны вы умереть ради любви?
— Не знаю, но думаю, что сейчас нет, не способен…
— Вот видите. А ведь вы способны умереть за идею, это невооруженным глазом видно. Ну, а с меня хватит людей, умирающих за идею. Я не верю в героизм, я знаю, что быть героем легко, и я знаю теперь, что этот героизм губителен. Единственное, что для меня ценно, — это умереть или жить тем, что любишь.
Риэ внимательно слушал журналиста. Не отводя от него глаз, он мягко проговорил:
— Человек — это не идея, Рамбер.
Рамбер подскочил на кровати, он даже покраснел от волнения.
— Нет, идея, и идея не бог весть какая, как только человек отворачивается от любви. А мы-то как раз не способны любить. Примиримся же с этим, доктор. Будем ждать, пока не станем способны, и, если и впрямь это невозможно, подождем всеобщего освобождения, не играя в героев. Дальше этого я не иду.
Риэ поднялся со стула, лицо его вдруг приняло усталое выражение.
