Я инстинктом чувствовал, что от такого соединения, как Евлампий, я и Николай Эдуардович, по такому страшному вопросу должно произойти что-нибудь необычайное.
И я не ошибся.
Евлампий встретил нас, по обыкновению, в своей приемной, узкой длинной комнате со сводами, расписанными картинами на библейские сюжеты. Она освещалась темно-синим матовым фонарем; в ней было душно, жарко и пахло розовым маслом.
Евлампий в своей белой, мягко шуршащей шелковой рясе быстро подошел к нам, благословил, обнял, поцеловал, выразил радостное изумление по поводу нашего прихода; усадил за стол, за которым сейчас же появились канделябры, сушеные фрукты, конфеты, виноград, и, посматривая то на меня, то на Николая Эдуардовича, уже начал было свою обычную ласковую фамильярную речь.
– Владыка, мы к вам по очень важному делу, – тихо, но твердо сказал Николай Эдуардович.
– Очень, очень рад, – поспешно проговорил Евлампий, нервно задергав бахромку у бархатной скатерти.
– По поводу текущих событий, – продолжал Николай Эдуардович, – мы написали «Воззвание к епископам», в котором призываем написать обличительное окружное послание. Мы бы хотели прочесть вам его.
– Очень, очень рад, – снова повторил он и, опустив глаза, приготовился слушать.
Он немного побледнел; лицо у него стало жестким и неприятным, на губах застыла неловкая, деланная улыбка.
Николай Эдуардович начал читать торопливо, с трудом сдерживая свое внутреннее волнение. Я уже прочел это «Воззвание», но теперь, в приемной епископа с темным сводчатым потолком, за столом с сушеными фруктами, в жаркой комнате, пропитанной запахом розового масла, мне показалось, что я тоже в первый раз слышу этот вопль Сына Божия к Отцу, оставившему Церковь Свою.
И я не мог отделаться от мысли, что Николай Эдуардович судья, а мы с Евлампием преступники и что он читает нам обвинительный акт.
«Что за вздор, – говорил я себе, – это воззвание к епископам, это мы требуем от них и судим их». Но голос его становился громче и грознее, и я все больше отодвигался от него и становился так странно близок к Евлампию. Мне чудилось, что комната начинает двигаться, вытягиваться и стол со свечой плывут в темную глубь комнаты, а мы с Евлампием жмемся друг к другу и становимся все дальше и дальше от Николая Эдуардовича.
«Ужели теперь, – читал он, – в минуту почти открытого дьявольского искушения, ни в ком из русских епископов не найдется дерзновение древних святителей, и вновь над страдающей землей пронесется отзвук поцелуя Иуды Предателя, а вавилонская блудница вновь воссядет на престоле до срока творить мерзости, переполняя чашу гнева Господня?»
«Неужели?» – как эхо отдавалось в моем мозгу. Но в этом вопросе не было для меня ни страдания, ни ужаса, которые звучали в голосе Николая Эдуардовича, а лишь знакомое мучительное холодное любопытство: неужели, мол, Церковь погибла, неужели остались в ней одни предатели…
А он читал:
«Духовенство пред Богом обязано принять определенное решительное участие в начавшемся движении и стараться направить его туда, куда велит им их пастырский долг.
Над всей Россией нависла грозовая туча, слышатся приближающиеся раскаты грома и наступает мучительное молчание. И вот в это время пусть раздастся безбоязненный голос истинных служителей Христа. Пусть появится окружное послание епископов из святынь, чтимых народом.
Пусть раскатятся по всей земле святые призывы, и все доброе в народе, почуя Христа, шевельнется, стряхнет с себя путы Зверя, освободится от давящей петли, и тогда народ, уже церковный народ, начнет новое великое делание на спасение всего мира, которое будет указано Духом Святым»…
Чем дальше читал Николай Эдуардович, чем яснее становилось, сколько глубокого религиозного чувства было вложено им в это «Воззвание», тем враждебнее и нетерпеливее становилось у меня к нему отношение. Я не делал попыток прогнать эти чувства. Может быть, извращенное, может быть, патологическое – уж это как хотите там называйте, – но что-то жуткое и завлекательное было в этом ощущении ненависти к необыкновенному сходству Николая Эдуардовича с Христом. Меня одурманивало то, что я чувствовал в себе власть с насмешкой, доходящей до презрения, смотреть на бледное лицо его, слушать его мольбы и обличения, словно этим ни во что ставился и тот загадочный Назорей, Который две тысячи лет назад будто бы воскрес из мертвых.
