Но высказаться ему не удалось — вернулся Гуигин с посверкивающей трубой в руках. Чтоб, наверно, не отставать от компании, на этот раз явился он тоже в фуражке — парадной военной, с сине-зеленым верхом и кирпичного цвета околышем.
Если бы кто из понимающих посмотрел теперь со стороны, сразу б определил по фуражкам, что гуляют тут морской флот, авиация и внутренние войска.
Грянули стаканы.
Полились разговоры.
Гуигин, желая явить свое искусство, встал и, напрягая раскрасневшиеся щеки, начал дуть в трубу.
Дул он так, что ничего красивого не было в этом, но после первых пробных, неуверенных звуков вдруг из трубы полились такие жалостливые, такие нежные и щемящие сердце, что Ефим, притянув Степана к себе, поцеловал его, погладил по голове и, поднявшись, пылая растроганным лицом, рубанул воздух ладонью:
— Матросы, слушай! Гад буду, если не сделаю… Поставлю тут, на этом месте, памятник. Бронза с гранитом. Как во Владивостоке… И напишу на нем: здесь испокон веков жили Сальниковы. Их дедушка жил, Флор Григорьевич, кузнец. Деревня кончится, а памятник останется. Как старый якорь на дне моря!
— Почему это деревня кончится? — оторвав губы от мундштука трубы, возразил Гуигин. — А я? Не положено!
— Ты играй, товарищ трубач, — посоветовал боцман, утирая слезы, — Ты нам на открытии памятника будешь играть. Торжественные марши.
После невозможно было упомнить, кто высказал идею поставить на место будущего памятника из бронзы и гранита какое-нибудь обозначение — столбик ли, брус, просто доску, вогнав ее в землю… Но на жестяной щит, приколоченный к колхозному амбару, указал Степан. Щит тот висел давно, когда-то он был «наглядной агитацией» — призывал выращивать богатые урожаи кукурузы, и сейчас еще, спустя лет пятнадцать, если не больше, на нем слабо угадывался рисунок золотистого початка, повязанного, как девушка, косынкой, с улыбающимся ртом и завлекающими глазками. «Королева полей»!.. Остальное — буквы, цифры — все было выжжено солнцем, смыто дождями, выбелено морозами.
— Растите африканские баобабы! — вскричал Степан и пошел к этому щиту, поигрывая своей единственной рукой.
Он упирался коленом в стену, дергал щит на себя, но тот не отдирался.
Подскочил боцман — тужась, стал помогать. Щит затрещал, освобождаясь от ржавых гвоздей.
Гуигин за их спинами извлекал из трубы чистые, как утренняя заря, звуки.
— Вроем, напишем, — бормотал Ефим, обливаясь от натуги потом.
За пением трубы и скрежетом жести они не слышали звука автомобильного мотора.
Не слышали, конечно, изумленного возгласа начальника милиции Горобца:
— Это что за партизаны?
Скосив глаза на участкового инспектора, начальник, осуждающе крякнув, произнес:
— Тихое место — так я понял? Завтра же организуйте здесь сход или хотя бы просто беседу с жителями. Этих выведите перед всеми; покройте позором, осудите мнением… Завтра же доложите об исполнении мероприятия по телефону. Хоть ночью! А сейчас вылезайте, товарищ старший лейтенант, принимайте меры. Они ж амбар развалят…
Утром, в шестом часу, Степан хмуро собирался на работу, отмалчиваясь на слова Марии: та пилила по самым больным местам. Чего только не припомнила, чем не укорила!
У калитки, словно поджидая, встретили его Виктор Тимофеевич Ноздрин и председатель сельсовета Илья Ананьевич Красноперов. Главный агроном сказал:
— Веди на огород, показывай свое чудо, Степан Иваныч. — Кивнул на Красноперова: — Власть желает убедиться.
— Нету. — Степан отвернулся.
— Чего нету? — не понимая, переспросил Виктор Тимофеевич. — Растет?
Степан посмотрел на небо, на свои рыжие кирзачи, поскреб щетину на подбородке и виновато сообщил:
— Тово я вчера… эт самое… было. Споткнулся… Я эт баобаб выдернул! По пьянке, значит.
— Ну ты даешь, старина, — присвистнул Виктор Тимофеевич. Руками развел: — Как понимать прикажешь?
— Погулял! — Стеклянный глаз председателя сельсовета был прикрыт низко спущенным седым чубом, а в здоровом, устремленном на Степана, вспыхивали и гасли колючие огоньки. — По всем статьям, выходит, отличился… Гер-рой! Участник художественной самодеятельности, понимаете ль. У него голова от вина болит, а у нас от забот, что он нам подсунул… Других дел будто нет… Вот что, Чикальдаев, сегодня вечером, в девятнадцать ноль-ноль, явись на обсуждение! Слышишь?
— Не глухой.
— Вот так, Чикальдаев!
— Нет, учудил так учудил ты, старина, — снова подал голос Виктор Тимофеевич. — Оно б не выросло, возможно, однако пронаблюдали б! Редакция заинтересовалась… А он, видите ль, «по пьянке»! Да ты что, Степан Иваныч, маленький, первый год замужем?
Степан, чувствуя, как муторно зависает и трепещется на какой-то ниточке его душа, что вот-вот он сорвется, скажет что-нибудь такое, отчего будут потом дополнительные неприятности, — раздвинул Красноперова и Ноздрина плечом, пошел, не оглядываясь, на ферму.
Подумал: «Судить, что ль, собрались… вечером-то?»
Приезжая с фермы на обед, увидел на столбе, куда тарасовский киномеханик клеит свои афиши, большой лист бумаги, красные буквы с которого извещали:
