— Правильно! Чикальдаев, с одной стороны, вовсе неплохой товарищ. Воевал, работает, семьянин, понимаете ль… Но надо учесть ему насчет употребления спиртного, крепенько учесть! Всю водку, известно, не выпьешь, она сильнее любого отдельного лица, и нечего к ней жадность проявлять. Слышишь, Степан Иваныч? Ведь до какого непростительного безобразия доводит пьянка, товарищи?! Степан Иваныч, как поступили сведенья, посадил на огороде привезенный ему зятем африканский орех. Этот орех пошел в рост, был зафиксирован агрономом… Смотрел его Виктор Тимофеевич в присутствии корреспондента… да… Уже район, понимаете ль, знает! Однако что же? В день своего пьяного загула Степан Иваныч с корнем выдрал тот орех!..
Опять гул голосов — теперь в удивлении — ударил Степану в спину.
Он ощутил зябкость в ногах, нижняя губа у него мелко задрожала — не сразу унял он эту дрожь.
Уже не вслушивался, что Илья Ананьич говорил дальше. Было обидно и, в общем, как-то все равно…
Когда же все задвигали скамейками, инспектор Кукушкин и предсельсовета стали спускаться со сцены, а киномеханик, вскочив туда, начал разматывать белое полотно экрана, Степан, очнувшись от своего оцепенения, понял, что собрание кончилось, запоздало долетели до его слуха слова Ильи Ананьича: «Сегодня африканский баобаб загубим, а завтрева, понимаете ль, на что-нибудь другое руку подымем!»
Степан оттолкнул скамью и направился к выходу, не обращая внимания на устремленные на него глаза, на мелькающие в ярком свете электричества улыбки, на сочувствующие и насмешливые слова, летевшие ему вслед и навстречу… Он шел скорбно и гордо, как, вероятно, и подобало идти редкому на здешней земле человеку — губителю баобаба. Теперь в Прогалине и даже дальше, знал он, будут говорить: «Степан-то? Это он сажал африканский… как его!.. вот срамотное словцо-то… баобаб. Вырастил и спьяну порубил…»
И если в клубе жгли свет — на улице, несмотря на вечерний час, было еще светло. Вечер пока прятал темноту в траве, под лопухами, в крапиве, в кронах деревьев, в недальнем лесу — она осторожно сочилась оттуда, обволакивая сиреневым туманцем все предметы.
Степан закурил, глотая с дымом горечь, произнес тихо:
— Пущай…
Свернул к старому пруду, сел там на бережке, защищенный ивовыми кустами; гонял прутиком упавшие на темную воду узкие зеленые листья.
— Кто услышит? — сказал себе. — Кому нужно?
Снова задрожали губы…
И голос Марии, тихо подошедшей со спины, заставил вздрогнуть:
— Вот забрался-то, вот спрятался… Иль ужинать не хошь? И не серчай. Тимоха Ноздрин не в счет, а все к тебе по-людски. А чем ежели совсем обидели — плюнуть да растереть, свое зарабатываешь, свое жуешь! Кому мешаешь разве? Ну кому, скажи, пожалуйста?!
Она взяла его за руку и повела домой.
Следователь, грузный, с глубокими залысинами и сединой на висках капитан милиции, снял очки с толстыми стеклами, стал протирать их носовым платком, и Ардан Бадмаев увидел, что глаза у него не сердитые — они близорукие, усталые. И лицо следователя потеряло былую строгость, как бы расслабилось мускулами, — на этом лице, в тонких морщинах и оплывчатости щек, таятся утомленность, озабоченность… А может, так только кажется в сероватом свете хмурого осеннего дня, идущего в тюремную канцелярию через зарешеченное окно. Стены тут выкрашены темной краской, потолок недосягаемо высок, никакие звуки оттуда, с воли, не доходят сюда.
Там сейчас, наверно, колючие снежинки кружатся в настывшем воздухе, сквозистый ветер гонит по тротуарам последние бурые листья, девушки надели меховые шапочки, рубчатые автомобильные шины при торможении сдирают с дороги холодную асфальтовую крошку… А выедешь за город — в ветровое стекло бьют жесткие песчинки, песок летит к дороге с облысевших холмов, а видимая глазу тайга сделалась сизой, будто бы замохнатилась от первых морозов. Небо же белесое, с красными и лиловыми полосами у кромки горизонта, и шоссе, упруго отталкивая от себя машину, несется и несется навстречу… И это — ощущение дороги и простора вокруг, вкрадчиво, незаметно ожившее в сознании Ардана, вдруг резко гаснет, рушится, спугнутое голосом следователя:
— Послушай, Бадмаев…
Снова темная теснота стен, массивный стол напротив с исписанными листками на нем, милицейская тужурка капитана с линеечкой орденских колодок, собственные руки в плохо заживших рубцах ожогов и порезов, положенные на колени, — Ардан Бадмаев ниже наклоняет стриженую голову. Он готов застонать — как тяжело это возвращение к тому, что есть!
— Послушай, Бадмаев, — говорит, вздохнув, следователь, — не для протокола, просто ответь мне, по-человечески… Ты молод, у меня, кстати, дочь твоего возраста… Развит ты, прилично зарабатывал — я ведомости смотрел… Что же толкнуло тебя на нарушение правил… нарушение, приведшее к трагедии? Вернее, усугубившее трагедию. А, Бадмаев? Легких денег захотел? Жадность? Что ж молчишь?
Скрипит стул под грузным следователем…
