Один только ребенок оставил свое место, тогда как двадцать человек работали; и все строение могло упасть на нас. Говорите после этого об опасностях на приступах и при взятии батарей! Что все это в сравнении с тем положением, в котором мы оказались? Отойди один из нас или ослабей на минуту, мы все погибли бы. Прошло двадцать ужасных секунд, я терял уже надежду, как вдруг какая-то молодая девушка выбежала из середины смущенной толпы и, схватив подставку, поставила ее в правильное положение.
Оставалось поднять строение на один дюйм. Я закричал утомленным работникам, чтобы они поднимали все вместе, мне повиновались, и я видел, как молодая девушка точно и твердой рукой поставила подпорку. Работавшие с нашей стороны освободились, и мы побежали помогать тем, которые находились с другой стороны. Постепенно подпорки были подставлены, и все, освободясь от работы, могли в мрачном молчании подумать об опасности, которой избежали.
Этот случай произвел на меня глубокое впечатление. Я мельком видел девушку, догадливость и присутствие духа которой так сильно помогли нам. Но мне казалось, что я за всю свою жизнь не видел никого прелестнее. Формы ее были изящны, в ней не было ни болезненной худобы, которая рождает мысль о страдании, ни излишней полноты, а что-то среднее между тем и другим. Часть ее лица, почти совершенно закрытого локонами прекрасных белокурых волос, которую я заметил, полностью согласовалась в ней со всем остальным. И в самом настоящем поступке ее не было ничего противоречащего природной ее ловкости. В этом случае требовалась не сила, а одно хладнокровие и смелость.
Может быть, чувство опасности, испытанной нами, усилило действие, произведенное на меня появлением этой девушки, которую, как я воображал, само небо послало для нашего спасения.
Утомленный непривычными усилиями, едва дышащий, я не переставал, однако, думать о той, которую отуманенный взор мой больше не находил. Ее стройная талия, легкая походка, живые движения и прелестные волосы увеличивали в моем воображении цену ее удивительного поступка. Немного успокоившись, я повернулся, но девушки уже не было. Женщины жались одна к другой, как испуганные цыплята. Они поднимали руки к небу с громкими восклицаниями, но ни одна из них не напоминала собой образа, начертанного в моем сердце. Видение исчезло так же быстро, как и появилось.
Землемер принял начальство над работами, безропотно переданное ему распорядителем. Он был, как мне показалось, в сильном волнении, хотя вполне сохранил над собой власть. С этой минуты он уже распоряжался работами и успел так искусно распределить силы, что каждый делал гораздо больше, не чувствуя усталости. Здание, наконец, было полностью поднято. Главное было сделано, остальные части строения были не так тяжелы.
– Наконец, конгрегационисты имеют помещение! – сказал старый майор слегка насмешливым тоном. – Они обязаны этим землемеру да еще кое-кому, кого я не хочу назвать. Но подождем! Придет и наша очередь, потому что Равенснест быстро увеличивается и одного вероисповедания для него будет недостаточно.
– Без сомнения! – ответил землемер, который, казалось, собирался уйти. – Со временем здесь будет столько же вероисповеданий, сколько недовольных, и мы увидим много подобных зданий, а еще больше пасторов.
– Вы, кажется, хотите оставить нас, господин землемер! А ведь нужно поднять еще многие части строения и поставить несколько столбов.
– Главное сделано, а остальное вы легко закончите. Мне нужно поговорить еще с нашим молодым хозяином. Ну, за работу, друзья! Помните, что вы будете поклоняться в этом здании существу, не принадлежащему ни к конгрегационистам, ни к пресвитерианам, одним словом, ни к одной из наших сект.
Меня удивило хладнокровие, с каким мой старый друг выражал свои чувства, который не мог найти отголоска в подобном собрании, а еще больше то, что его снисходительно слушали. Но Эндрю, с репутацией честного и прямого человека, приобрел всеобщее уважение; мнение его имело большой вес, потому что он никогда не говорил «сделайте», а всегда «сделаем». Присоединяя действия к словам, он всегда первый подавал пример. Если человек с таким характером следует природному влечению, умеряемому благоразумием и рассудком, то всегда имеет большое влияние на людей, с которыми находится в отношениях.
– Пойдемте, любезный Мордаунт, – сказал он мне, когда мы вышли из толпы, – я буду вашим провожатым к дому, каким вы можете распоряжаться, как полный хозяин.
– К какому дому?
– Разумеется, к вашему, а не к другому. Он, подобно нам, старым воинам, обветшал, но мы, по возможности, поправили его для вас, и по крайней мере вы найдете там все в хорошем состоянии. Мебель вашего дедушки, там еще Франк Мальбон; Урсула и я учредили там нашу главную квартиру, с тех пор, как живем в этой стороне. Вы ведь сами поручили мне это.
– Да, помню, помню. Разве не все, что я имею, принадлежит вам? Но я думал, что вы, кроме того, построили себе хижину в мусриджском лесу.
