Я все еще держал руку Урсулы и никак не мог уловить ее взгляда. Она немного отвернулась и, по-видимому, желала не сразу познакомиться так близко, а ограничиться на первый раз знаками вежливости. Так как я виделся с ней первый раз и поэтому, конечно, ничем не мог оскорбить ее, то я приписал настоящее ее поведение ложной стыдливости и замешательству, в которое она пришла при мысли, что еще недавно видели ее в совершенно другом положении. Я почтительно поклонился и, прежде чем выпустить ручку, тихо пожал ее, чтобы ободрить ту, которой она принадлежала.
– Что ж ты, Урсула, не предложишь чашку чая молодому нашему хозяину? – спросил Эндрю, чрезвычайно довольный дружескими отношениями, которые установились между нами. – Майор сделал сегодня большой переход и, конечно, не откажется освежиться.
– Вы называете меня майором, любезный друг, а сами не любите, когда вас величают по титулу.
– О! Большая разница! Вы молоды, можете стать генералом, и, конечно, будете им, прежде чем достигнете тридцати лет. Мое же время прошло. Теперь я уже никогда не поменяю того мундира, который снова надел. В нем начал свое поприще, в нем я и закончу.
– Но вы мне сами говорили, что вам надоели вычисления!
– Совершенная правда. Я никогда не мог поладить с цифрами, и в семьдесят лет люблю их так же, как любил в семнадцать. Вот Франк Мальбон, брат Урсулы, совсем другое дело: он распоряжался колоннами цифр точно так же, как ваш батюшка распоряжался своими батальонами при переходах через рвы. Я люблю таскаться с цепью, это занимает меня. Ремесло мое требует прежде всего честности. Говорят, что цифры не лгут, Мордаунт; о цепи этого сказать нельзя: иногда она изрядно врет.
– Где же господин Франк Мальбон? Я очень хотел бы с ним познакомиться.
– Он остался, чтобы помочь поднять строение.
Я услышал позади себя легкий вздох и невольно оглянулся. Урсула, как бы стыдясь своей слабости, покраснела, и я в первый раз в жизни услышал, как она заговорила. Приятный голос, как мужской, так и женский, есть один из счастливейших даров неба. Голос Урсулы мог бы пленить самый изнеженный слух, он был чист, приятен, нежен, а лучшего произношения нельзя было желать.
– Я думала, – сказала она, – что это новое строение поставлено наконец и что Франк возвратится вместе с вами. Я очень удивилась, добрый дядюшка, когда увидела, с каким рвением вы трудились для пресвитерианцев.
– То же самое я мог бы сказать и о вас, мисс Урсула, – ответил улыбаясь Эндрю, – вы также изумили меня. Впрочем, дело не в пресвитерианах, а в конгрегационистах. Я думаю, что и для них ты не отказалась бы сделать то же самое?
– Все, что я сделала, сделала для вас, для Франка, для господина Литтлпейджа и для тех, кто находился под строением.
– Да, мисс Урсула, – сказал я, – мы все очень обязаны вам. Без вашей помощи мы подвергались страшной опасности быть раздавленными.
– Конечно, этот поступок не вписывается в привычки моего пола, – сказала Урсула, печально улыбнувшись, – но когда живешь в лесах, то нужно стараться приносить пользу другим.
– Кажется, такая жизнь не нравится вам?
– Почему же не нравится? Ведь я живу с дядюшкой и с братом. Они для меня все, с тех пор как нет моей покровительницы. Их жилище – мое жилище, их счастье и удовольствие составляют и мое удовольствие и счастье.
Слова эти могли бы показаться натянутыми, если бы не были сказаны так чистосердечно. Я видел по глазам Эндрю, что он понимал свою племянницу и хорошо знал прямой и откровенный ее характер.
Урсула, высказав свои чувства, удалилась, как будто стыдясь, что не скрыла их в своей душе. Чтобы скрыть ее замешательство, я переменил разговор.
– Господин Ньюкем, как мне кажется, умеет управлять общественным мнением, – сказал я землемеру. – Как искусно он придал двадцати одному конгрегационисту, которые были на его стороне, вид большинства, тогда как они не составляли и трети всего собрания.
– Да, он в подобных делах неподражаем! – вскричал Эндрю. – Он сам говорит, что хорошо знает людей, а с помощью разных военных хитростей умеет так хорошо распорядиться, что вы, думая, что выполняете свою волю, будете полностью повиноваться его собственной. Это редкий талант.
– Правда, такому таланту можно бы позавидовать, если бы только им пользовались всегда честно.
– А! В том-то и штука! Что он пользуется им, это бесспорно, но как – это другой вопрос. Мне иногда досадно, а иногда так просто смешно смотреть, как он управляет этими людьми, заставляя их двигаться туда и сюда, а сам ведь никогда не вмешивается в дела. Я отвечаю за то, что он хорошо знает свое дело.
– Согласен с вами. Надо иметь особенный талант, чтобы приобрести влияние такого рода.
– Да, но нужно начать с того, чтобы лгать и обманывать, правда, он совсем не затрудняет себя в этом.
– Кажется, мой поверенный не принадлежит к числу ваших друзей; надо будет подумать об этом хорошенько.
Сказав это, я стал расспрашивать землемера о том, в каком положении он нашел дом и поместье, за которыми я поручил ему строгий контроль.
