Если спросить, к какой дате отнести начало сперва скрытого, потом для всех очевидного падения римского могущества и культуры, то всякому немцу неизбежно приходит на ум крепко засевшая у него в голове Тевтобургская битва[585]. И действительно, в этом популярном представлении есть доля правды, хотя ему противоречит видимость, говорящая нам, что Римская империя при Траяне[586] находилась на высоте своего могущества. Конечно, решающим была не битва сама по себе – такой урон приходится потерпеть всякой нации при столкновении с варварами, а явившаяся ее последствием приостановка завоевательных войн на Рейне при Тиберии, чему параллелью служит отдача Дакии на Дунае при Адриане[587]. Это положило конец расширению Римской империи, а с внутренним и с почти полным внешним замирением круга античной культуры прекратилась регулярная поставка на рынки человеческого материала. В результате уже при Тиберии обнаружился очень острый недостаток рабочих рук. Мы слышим, что он принужден был устроить ревизию ergastula[588] в имениях, так как владельцы крупных поместий захватывали людей силой; по–видимому, они, как средневековые рыцари–разбойники, выходили на большую дорогу и высматривали – только не золото и добро, а рабочую силу для своих пустующих полей. Важнее была медленно, но неумолимо действовавшая хроническая причина: невозможность продолжать производство при помощи казарменных рабов. Казармы требовали постоянного подвоза рабов, они не могли пополняться изнутри. Они должны были пасть, лишь только подвоз надолго приостановился. Прекращение притока дешевого человеческого материала, судя по свидетельствам позднейших аграрных писателей, по–видимому, на первых порах способствовало усовершенствованию техники путем обучения рабочих–специалистов. Но когда прекратились последние завоевательные войны II в., которые уже окончательно приняли характер охоты на рабов, то крупные плантации с их лишенными брака и собственности рабами должны были рухнуть.
Что это действительно произошло, и как это произошло, мы можем видеть из сравнения положения рабов в крупных помещичьих хозяйствах, как нам его рисуют римские писатели, с положением их в поместьях Каролингской эпохи, с которым мы знакомимся по поместной инструкции Карла Великого (Capitulare de villis imperialibus)[589] и по инвентарям монастырей того времени[590]. И там, и здесь мы находим раба в качестве сельскохозяйственного рабочего; и там, и здесь, он бесправен, и помещик имеет безграничное право распоряжаться его рабочей силой. Тут, стало быть, не произошло никакого изменения. Немало и частностей римского землевладения было заимствовано здесь: так, в позднейшей терминологии мы встречаем genitium, соответствующий древнему υναιχττον (женская половина). Но мы встречаем одно коренное изменение: римских рабов мы видели в «коммунистической» казарме, серва эпохи Каролингов мы находим в крестьянском дворе (mansus servilis)[591], на предоставленной ему господином земле, в качестве крепостного крестьянина. Ему возвращена семья, а вместе с семьей у него появилась и собственность. Это выделение раба из «ойкоса» совершилось в позднейшую римскую эпоху; и действительно, оно должно было явиться последствием неспособности казарм восполнять свои потери из своей среды. Возвращая раба в качестве своего наследственного подданного в круг семьи, помещик обеспечивал себе прирост подвластного ему населения и тем самым постоянную поставку рабочих рук, которых уже нельзя было больше купить на рынке рабов, так как в эпоху Каролингов исчезли последние следы такого рынка. Забота о содержании раба, которая в плантациях лежала на господине, теперь была возложена на самого раба. Значение этого медленно, но неуклонно совершавшегося развития было глубоко. Тут перед нами целый переворот в жизни низших слоев общества: им были возвращены семья й собственность. Отмечу здесь только мимоходом, как этот процесс идет рука об руку с победоносным развитием христианства: в казармах оно едва ли нашло бы для себя почву, между тем как в среде несвободных африканских крестьян времени Августина[592] мы уже видим сектантское движение.
