Вот так он и просидел до утра, пока не поднялось солнце и пока начальник не проснулся.
— Как это понять? — обратился к нему Сарыбала, подняв голову. — Арестованных освобождаешь, а освобожденных караулишь!
— Дорогой, не могу больше, еле стою на ногах. Разреши надеть на них путы, освободи меня! — захныкал Айдарбек.
Грузный, сильный мужчина превратился в мокрую курицу. Он действительно ослаб от долгой дороги и от дежурства всю ночь напролет. Кроме того, как мыльный пузырь лопнули его надежды вернуться домой прославленным и с богатой добычей.
Но Алибек потерял больше Айдарбека.
— Бог смутил меня и попутал, — заговорил Алибек. — Немало я повидал уполномоченных, которые приезжали в аулы. Я сравнивал их всех с гавкающей собакой. Бросишь такой собаке кость — она сразу завиляет хвостом. Многие к нам приезжали со своим «арестовайт!». Что-нибудь сунешь ему в зубы, он отвязывался от тебя и уезжал своей дорогой. Я сначала полагал, что ты один из таких. Полагал, предполагал — и вот путы на ногах. Наслышался оскорбительных слов, получил тумака по ребрам. Много раз в жизни я испытывал душевные мучения, много раз посягали на мою честь и авторитет. Но такого еще не было никогда! Теперь только я начинаю понимать, что советизация аулов и новая политика — это не болтовня, а дело твердое. Это похоже на игру кошки с мышкой, которая обречена. Если ты еще не до конца отомстил мне — не тяни, вот моя шея, — сказал Алибек и склонил голову, касаясь земли черной бородой.
— Заслуживаешь ты отмщения или нет, не буду судить, но лишь за эти твои слова освобождаю. И для тебя, Айдарбек, довольно на первый раз, можешь ехать на все четыре стороны.
После освобождения Алибека аульные всадники отстали, и небольшой отряд без остановок двинулся в райцентр. На ногах воров позвякивали железные путы. Милиционеры эту ночь спали и чувствовали себя гораздо бодрее, чем раньше. Один только Айдарбек страдал, кружилась голова.
В полдень завернули в один байский аул, чтобы утолить жажду. Посреди аула стояла белая юрта, украшенная орнаментом. Возле юрты жалобно кричала белая верблюдица, на глазах ее виднелись прозрачные слезы. Из юрты вышла миловидная молодая женщина, ведя в поводу резвого белого верблюжонка. На женщине голубое, как небо, платье, черный плюшевый камзол, желек — узорный головной убор молодицы. Подпустив верблюжонка к матке, она заботливо вытерла глаза верблюдице, прижалась щекой к ее голове и заплакала. Увидев посторонних, она пристально посмотрела на них. По лицу ее текли слезы, а на щеке был темный синяк.
Сарыбала невольно уставился на молодицу, слез с коня и медленно подошел к ней.
— Ей-богу, я вас где-то видел! — воскликнул он.
— Меня зовут Асия.
— Асия! Боже мой, я ведь пировал на вашей свадьбе!..
— Теперь я тоже вспомнила вас! — радостно воскликнула Асия и улыбнулась.
Бледное лицо ее порозовело, а синяк, грубый признак безрадостной жизни, стал еще заметнее.
Как раз в это время в соседней юрте сидели председатель волисполкома с несколькими работниками волости. В честь приезда гостей зарезали барана и собрались люди послушать новости. Одних интересует вкусное мясо, других — беседа. Кое-кто пришел с просьбой, кое-кто с жалобой. Всех жалобщиков Сарыбала направил к председателю волисполкома. Оставшись наедине с Асией, он спросил:
— Где ваш муж?
Он помнил, как года два-три тому назад ее муж на свадебном тое показал свое глупое лицо. Асия неохотно ответила:
— Лошадь у нас пропала. Поехал искать.
— Я до сих пор помню прощальную песню, которую вы пели, когда вас провожал аул. Когда вы с плачем удалялись все дальше и дальше от аула, отец ваш ревел дома в три ручья. Сам ревмя ревет и в то же время успокаивает: «Потерпи, милая, потерпи! Скоро привыкнешь, мать твоя тоже привыкла!» Ну и как… привыкли?
— Разве может человек привыкнуть к аду? А я оказалась именно в аду. Синяки на лице не от конского копыта, а от сапога мужа. Родители мои умерли. Счастье вместе с богатством ушло от них еще при жизни. Среди родственников не нашлось ни одного, кто бы помог мне избавиться от этой муки. Я терпела, скрывала побои и издевательства мужа, но больше не в силах! Единственная подруга, с которой делюсь своей печалью, — это белая верблюдица. Она, бедняга, криком зовет своего детеныша, а меня доводит до слез…
— За что он бьет вас?!.
— Я вышла замуж, только чтобы не обидеть отца. Теперь этот негодяй мстит мне за нелюбовь. А вдобавок у меня еще нет ребенка. «Бездетная женщина — кобылица в табуне», — упрекает он постоянно. Без конца ругает, оскорбляет, бьет…
Потупив взгляд, Асия изливала горе. Из черных глаз струями текли слезы по бледным щекам и капали на платье.
Перед взором Сарыбалы вдруг появились две Асии. Одна смотрела на него из глубины прошлого, приподняв шелковое покрывало невесты и стыдливо улыбаясь в тот момент, когда принимала колечко от Сарыбалы. Та Асия была похожа на чистую светлую луну, проглянувшую между облаками. Другая Асия сидела рядом и напоминала Сарыбале угасающий самодельный светильник.
