— Рассказывают, однажды два путника шли темной ночью по степи. Вдруг сверкнула молния. Путники и говорят: «Свети не свети, больше никого не увидишь, нас только двое». Вот и я скажу: сколько ни разглядывай наше жилище, а богатство его не умножится. Извини насчет угощения, братец.
— Зачем об этом говорить!
— Мы не говорили бы, если бы из котла валил пар. Но что поделаешь: бедность связывает руки щедрости.
— Чем твердить о нехватках, пошел бы получил по дагауру[44], что нам положено, — сказала жена с досадой.
— Дагауров много, сразу всем не успеешь заплатить. Должно быть, у местных начальников головы закружились от хлопот, пусть маленько в себя придут.
— Из-за своего глупого характера ты тридцать лет пробатрачил. Если бы Калтая не выслали, и до сих пор стоял бы нищим у его порога, — принялась отчитывать жена.
— Кто из нас прав? — повернулся Бокай к Мейраму. — Эта женщина говорит: «Иди и сейчас же требуй, что написано в дагауре». А я отвечаю: «Наверно, на промысле дела еще не налажены, как и в нашем колхозе. Что положено, то не уйдет, говорю. Баи годами не платили нам то, что было заработано. А мы для шахты пока еще ничего не успели сделать. Рано просить, надо сначала поработать».
— Ой боже, жалею, что я вместо тебя не родилась мужчиной! — воскликнула молодуха. — Не может получить даже того, что обязаны ему дать.
Мейрам с улыбкой слушал эту перебранку людей, так не похожих друг на друга. Ему казалось, что оба по-своему правы. Зачем же поддерживать одну сторону и этим обижать другую? И Мейрам сказал:
— Зачем же выжидать? Идите и получите, что положено. На складе есть и спецодежда, и продовольствие. А чего не хватает — скоро подвезем. Все у нас будет. — Затем не удержался и спросил: — Не примите за обиду… Мне кажется, в возрасте у вас значительная разница. А судя по всему, вы муж и жена. Вот я и не пойму…
Молодуха, как бы говоря: «Скажи ты!» — взглянула на Бокая. Хозяин сначала набрал в рот воды, брызнул на шарке и, слегка вздохнув, начал рассказывать:
— У Калтая, о котором сейчас говорилось, я батрачил ровно тридцать лет. Вся награда за мой тридцатилетний труд — вот эта кровля и эта женщина. Она, — кивнул Бокай на молодуху, — была дочерью бедняка. Калтай сосватал ее для меня пятилетней. Когда ей исполнилось пятнадцать, Калтай уплатил за меня выкуп, и мы поженились. Вот плоды моей тридцатилетней работы.
«Тяжелые времена пережили люди, — подумалось Мейраму. — Но жизнь перестраивается. Бокаю, да и другим таким труженикам стало легче, на многое у них открылись глаза».
Он поднялся с места.
— Просто так зашли или какой помощи ищете? — спросил Бокай, тоже поднимаясь.
— Нет, спасибо, просто поговорить захотелось. Встретимся еще. До свидания.
Он медленно шел по аулу. В каждой юрте в очаге вместо вонючего кизяка горел уголь. Почти ни у одного жилища не видно было обязательной принадлежности скотовода — курука; лежали кайла, лопаты, заступы. Игры ребят тоже изменились. Бывало, сядут верхом на прутик и воображают, что скачут на лошади. А теперь, воткнув в землю маленькие палочки, тянули между ними бечевку или же бегали с железным кругом, изображавшим тачку.
Проходя мимо одной юрты, Мейрам услышал сердитую брань женщины:
— Разве это топливо? Чтобы пес его взял! Ой, где мой кизяк с его ярким пламенем!
Что можно ответить этой женщине, не умеющей топить углем? Скоро она сама научится. Не задерживаясь, Мейрам прошел дальше. Возле колодца скучился мелкий скот. Доносился шум, перебранка хозяев, спорящих из-за воды.
— Что-это за порядки? Вызвали нас сюда, а здесь и воды не хватает!
— Выкопай колодец — с водой будешь, да еще деньги за это заплатят. Приработок кармана не прорвет, — послышался вразумляющий голос.
«Чего только не услышишь, когда потолкаешься в народе, — сами критикуют и сами же подсказывают, как выйти из беды», — думалось Мейраму.
Немного в стороне от аула, на жиденькой траве, сидели двое. Пока Мейрам подошел, там уже собралось человек десять. Люди говорили возбужденно. Мейрам сел поодаль. Молодой паренек с зачесанными назад волосами, с черными блестящими глазами волновался больше других. Ему не сиделось. Он часто переходил с места на место, вмешивался в разговор и при этом размахивал руками, нетерпеливо притопывая босыми ногами. Шумливостью своей он походил на Байтена, но рассуждал разумно и шутки его не были грубы. Вступаясь за одного, споря с другим, он, сам того не замечая, управлял общей беседой.
— Жанабыл! Слушай, Жанабыл! — не поднимая головы, окликнул его лежащий на спине человек с клочковатой бородой. — Сам-то ты где думаешь работать?
— Где же еще? На советской земле!
— Да чтоб ты долго прожил, говори толком!
— Если толком, — буду работать в механической мастерской.
— А где она, эта мастерская?
— Вон около той трубы. Там работает этот грубиян Байтен. Вот я и потягаюсь с ним.
— А ты брось свои задиристые привычки, сынок, — посоветовал лежавший мужчина и приподнял голову. — Не задевай старых рабочих, знай добывай себе хлеб да помалкивай.
