За аулом стояли привязанные к жели жеребята. Возле них толпились кобылицы, число которых было так велико, что пока дояры[45] доходили до другого конца жели, уже наступало время новой дойки. Босые парни в кожаных полуфартуках, засучив шаровары, уносили надоенное молоко в ведрах. За доярами присматривал сухощавый старичок с реденькой бородкой. Это был муж старушки, сидевшей у очага. Как-то он попросил у владельца юрты лошадь съездить по делу. Лошадь у него украли. Чтобы отработать долг, старичок два года трудился над богатым, разукрашенным многоцветными красками остовом юрты, но все-таки еще оставался должником хозяина.
Направо от хозяйского жилья стояла невзрачная серая юрта, а налево другая, совсем маленькая, закопченная до черноты. Между ними протянута веревка, к ней привязывали иноходцев и скакунов, на которых ездил только сам мырза. В тени белой юрты поставлена повозка с поднятыми оглоблями, покрытая брезентом. Под повозкой, рядом с черно-пегим псом, храпел пастух, укрывшись попоной и подложив под голову седло. Непрерывное гавканье пса и громкие голоса людей в юрте, опьяневших от обильно выпитого кумыса, заставляли пастуха то и дело переворачиваться с боку на бок.
Девочка двух-трех лет, со сверкающими черными глазами и спущенной до бровей челкой, подбежала к повозке, залезла под нее и устроилась между псом и пастухом. Нахмурив брови и надув щечки, она с удивлением смотрела в лицо спящему, из ноздрей которого вырывался неприятный храп, а губы издавали чмокающий звук «боп-боп». Но вскоре осмелела, пододвинулась ближе, дотронулась кончиками пальцев до его черных усов, шевелившихся от дыхания, и тут же отдернула руку. Спящий не шелохнулся. Тогда девочка облокотилась на грудь пастуха и стала играть его усами.
Пастух проснулся, открыл глаза. Обняв девочку, он поцеловал ее в щечки и кивнул на вход белой юрты.
— Иди к папе.
Девочка подбежала к входу, но, заглянув в юрту, остановилась у порога.
Мужчина лет тридцати, с зачесанными назад волосами, в белом костюме из китайской чесучи, заложив руки за спину, ходил взад и вперед по юрте.
На варшавской кровати с металлической гнутой спинкой, облокотившись о подушку и играя аксельбантами, лежал плечистый военный, русский, с пышными усами и глубоко посаженными серыми глазами. На полу, за складным круглым низким столиком, сидел бородатый толмач[46] и скрипел пером.
На почетном месте важно восседали двое. Один из них был человек неимоверно тучный, с толстой мясистой шеей, со свисающими ниже подбородка жировыми складками кожи и с огромным животом. Когда он, подняв указательный палец, говорил, из горла у него вылетал хрип. Рядом с толстяком, не открывая зажмуренных глаз, сидел мулла в длинном чапане, с торчащими усами. Время от времени он громко произносил: «Я-хакк!»[47] — и при этом трясся, как в приступе лихорадки. Бестолково суетясь, вставали и вновь садились, переменив место, еще несколько человек, — у каждого на боку болталась войлочная сумка, подвешенная на волосяном шнуре. У порога стояли два рослых стражника, на груди у них — медные жестянки величиной с ладонь. Оба, как услужливые псы, следили за каждым движением бровей важных людей, сидевших на почетном месте.
В таком виде предстали перед девочкой «воротилы и хозяева степи», собравшиеся в белой юрте с разноцветно выкрашенным кереге, покрытым узорными плетенками из чия и расшитыми войлоками. Поведение этих людей и возбуждало любопытство девочки, и пугало, и удивляло. Она не могла оторвать от них глаз…
Вдруг снаружи донесся сотрясающий землю топот. Все вскочили со своих мест и заметались, как перепуганное стадо: одни бросились к двери, другие нырнули под кровать, третьи спрятались за плетенки чия. Хриплые и визжащие голоса наполнили юрту.
На дороге, как перед бурей, взвивались облака пыли. Вскоре к аулу подскакала шумная, разноголосая толпа конников и окружила белую юрту.
— Выведите Алибека! Спустить ему кровь! Привязать урядника к хвосту необъезженного коня! — неслись голоса снаружи.
Один из вбежавших в юрту ударил хозяина ножом, кто-то накинул на шею урядника волосяной аркан и выволок его за дверь, кто-то опрокинул толмача, схватил разложенные на столе бумаги…
Разогнав сборище «воротил», конники отхлынули. В юрте остался лежать окровавленный хозяин. Над ним причитали две женщины — его жены. Плакала перепуганная маленькая девочка.
Хозяин юрты, волостной управитель Алибек, сейчас раненный ножом, давно угнетал жителей окрестных аулов. Народ дошел до отчаяния…
Девочка, хоть и не поняла смысла разыгравшегося события, долгое время после этого в страхе просыпалась по ночам, вскрикивала, начинала плакать при малейшем шуме. Когда она подросла, люди объяснили ей, что произошло в тот день.
Этой девочкой и была Ардак, уже знакомая нам. Молчаливый чернобородый мужчина, которого Мейрам видел в юрте Жумабая, приходился ей отцом. Звали его Алибек.
