По склону, начинающемуся от Новой Караганды, протянулось полотно железной дороги. Оно пересекло юго-западную часть угольной Караганды и тянулось дальше, через плоскогорья и пустыни, к неисчерпаемым богатствам Балхаша и Джезказгана. Длина всей линии — от Петропавловска до Балхаша — составляла полторы тысячи километров.
Мейрам попытался представить себе это огромное расстояние, преодолев которое, резвый конь может потерять ноги, перелетная птица — крылья.
«Да, эта дорога связала Казахстан со всей страной», — подумал он.
На линии не видно людей. Да и откуда им быть в такую стужу? Только на подъездном пути, ведущем от станции ко второй шахте, работали двое железнодорожников. Один из них поднимал упавшие щиты, другой — рослый казах с редкой бородкой, в заячьем треухе — очищал рельсы от снега: с силой толкал перед собой тяжелую доску, поставленную на ребро и прикрепленную к длинной ручке.
— Это же настоящий богатырь! — шепнул Мейрам Аширбеку. — Ассалаумалейкум, отагасы!
— Аликсалем[63], — ответил тот, прервав работу и опираясь на ручку своего нехитрого приспособления.
Уши его заячьего треуха только наполовину прикрывали широкие щеки. Шея открыта. Он словно не чувствовал обжигающего мороза. Лицо его пылало; казалось, весь он полон внутренним жаром. Казах смахнул льдинки с бороды и усов, сказал:
— Счастливого пути!
— Пусть будет так. Вы бы укутали шею, холодно, — сказал Мейрам.
Рабочий рассмеялся, обнажив крупные белые зубы.
— Если теленок растет в доме, из него никогда не получится рабочего степного вола. У вас, я вижу, уже губы посинели, а я привычен к стуже. Вырос в степи, и ночевать приходилось на снегу, и бороться с буранами.
— Коней пасли?
— И коней пас, и подводчиком случалось ездить. Бывало, за кусок хлеба возили сюда лес из Каркаралы. За двести пятьдесят верст! Часто доводилось ночевать в степи и в метели, и в трескучие морозы. Теперь все это забыто. Теперь раскидай снег с кусочка пути величиной в ладонь — и хлеб сам бежит к тебе домой.
— Должно быть, поезд запоздал на сутки из-за такого вот кусочка в ладонь?
— Что вы! Да разве я допущу, чтобы из-за снега поезд запоздал! Разве это мороз, разве это сугробы? Нашей станции начхать на этот буран. Не мы, а Батпак поезда задерживает. Там такие бураны бывают, что глаз не разлепишь.
Разговор затянулся. Чувствительный к морозу Аширбек нетерпеливо ерзал в седле. Губы у него посинели.
— Этак нам и дня не хватит на объезд, — промычал он, едва ворочая коснеющим языком.
Да и Мейрам почувствовал, что правая его рука, державшая повод, начала мерзнуть, несмотря на меховую рукавицу. А отагасы стоял перед ним, не надевая варежек.
— Можно узнать ваше имя? — спросил Мейрам.
— Зовут меня Жетписбай[64]. Я родился, когда отцу моему было семьдесят лет!
«Ну и богатырь!» — невольно подумал Мейрам и тронул лошадь.
Теперь, пустив коней вскачь, они мчались против ветра по широкому полю, раскинувшемуся на север от города. Небо прояснилось, но все еще курилась поземка, поднятая морозным ветром. Аширбек не знал, как уберечь лицо от стужи: держал голову прямо — ветер иголками колол щеки, отворачивался — обжигал шею. У Мейрама тоже закоченели руки. Повод он надел на рукав. Повернувшись, крикнул Аширбеку:
— Пожалуй, не меньше пятидесяти градусов!
Аширбек скакал, низко опустив голову.
— Ше-есть-десят! — ответил он страдальческим голосом.
По пути на четвертую шахту заехали на строящуюся электростанцию.
Еще издали бросалась в глаза недостроенная краснокирпичная дымовая труба, окруженная лесами. Дальше виднелась тоже незаконченная и тоже в лесах широкая бетонная водонапорная башня. Суровая карагандинская зима приостановила большинство строительных работ. Но здание машинного отделения станции успели закончить до морозов. Мейрам и Аширбек вошли в здание. Ни живой души, тишина. Огромный маховик, толстые, в полный обхват, трубы, подготовленные к монтажу части машины — все обросло густым инеем. В холодном помещении мороз прохватывал сильнее, чем на открытом воздухе. Мейрам сказал с ехидной усмешкой:
— Начальник строительства Гительман, пожалуй, найдет оправдание и этому безобразию. А если бы помещение заранее отеплили, то сейчас продолжались бы внутренние работы.
— Может быть, послать за Гительманом?
— К чему? Что он сейчас может сделать? Поедем дальше. Отсюда до четвертой шахты недалеко.
Мейрам забыл и о том, что проголодался.
Мысли его сосредоточились на Гительмане. С виду человек солидный, но болтун: наобещает целую гору, и ничего не выполнит. Мейрам любил прямых, правдивых людей и тепло относился к ним, даже если им и случалось ошибаться. Но лжецам он не прощал. А как воздействовать на Гительмана, если он подчиняется непосредственно центру? Мейрам почувствовал, что терпение его истощилось. «Поговорю с Гительманом, и поговорю серьезно».
Четвертой шахтой, больше других пострадавшей от бурана, ведал Сейткали. Он был выдвинут из десятников. Смелое выдвижение старых рабочих на руководящие должности уже стало в Караганде традицией. Десятников Сейткали подобрал из рядовых старых шахтеров.
