«Дорогому Турлыбаю, ровеснику, большой привет. Все родственники здесь живы-здоровы. Скот упитанный, на джайляу[14] сочная трава. В отношениях с русскими новостей нет, слава богу. В этом письме я хлопочу за одного друга, чтобы исполнить свой человеческий долг. Ты искал учителя русского языка, я его нашел. Податель письма — Джусуп — учил моего сына. За одиннадцать месяцев он научил сына тому, чему другие учатся три года, и перевел его в русскую школу. Прими Джусупа. Как и ты, он мужественный, тертый человек. Если казахи будут знать все, что знает Джусуп, то постепенно в аулах появится свет во тьме…»
Закончив диктовать, Мустафа долго не мог подписать письмо. Крепкие, длинные пальцы, способные связать железный прут, никак не могли вывести две арабские буквы, карандаш спотыкался и вилял из стороны в сторону. Кое-как он вывел наконец крючки, похожие на ветки саксаула. Глядя на них, мальчик рассмеялся.
— Смеется, дрянной мальчишка, — улыбнулся Мустафа. — Если бы мой отец учил меня, как учат тебя, если бы я жил в такое время, в какое ты живешь, посмотрел бы я, кто из нас больше смеялся.
Джусуп спрятал письмо в карман на груди. До аула Турлыбая далековато — семьдесят — восемьдесят верст, На завод оттуда люди приезжали редко.
— Как я до него доберусь? — озабоченно спросил Джусуп.
— Поезжай на моем коне, — ответил Мустафа.
— Ой-бай-ау, сами пешком пойдете?
— Ты дал моему сыну крылья, разве я могу пожалеть для тебя лошадь? Отдаю насовсем. Прими как долг за обученье сына. Мы с тобой по-хорошему встретились, по-хорошему разойдемся, милый. Мир интересен добрыми отношениями. Если расстаешься в дружбе, то и встретишься в радости. А если разлука в ссоре, то и встреча как у злых кобелей. Я мог бы пожалеть, если б моего коня угнал вор, загрызли волки или он подох бы. А теперь мой серый куцый оправдал себя сполна. Ты не горюй и не думай, что ссадил меня с лошади.
От волнения Джусуп заплакал. Еще раз взял он руку Мустафы, горячо высказал все слова благодарности, какие только знал, и начал живо собираться в путь.
Мустафа с сыном вышли на улицу. Отец долго смотрел на низкие, разбросанные в беспорядке землянки Кокузека, чего-то ища глазами…
— Сынок, где-то здесь жил татарин Пахрей. Пойдем к нему, здесь тебе уже незачем оставаться.
Они пошли среди землянок, спрашивая у каждого встречного, где живет татарин Пахрей…
Наступила осень, земля подмерзла. С деревьев слетела листва, и стали они непривлекательными, как старики, давно простившиеся с молодостью. Небо беспокойно, холодный ветер гонит размашистые серые облака, вздувая на улицах черную пыль и кружа желтые листья.
Настроение у Сарыбалы переменчивое: похожее на внешний мир. Ему и радостно и стыдно. Красная школа, о которой он так мечтал, теперь мучает его. Он столкнулся с такими предметами, как десятичные дроби, русская грамматика, русская история, география, о чем ни Жаксыбек, ни Джусуп и слыхом не слыхали. Раньше учебники Сарыбалы размещались в карманах, а теперь не влезают в большую сумку. Ни один урок не дается Сарыбале сразу. Из каждых десяти русских слов ему понятно только одно. «Э-эх, если бы знал я этот язык!» — с тоской думал мальчик. Он не знал даже того, что знали Абдрахман и Калык, одноклассники, братья его нареченной невесты.
