Неторопливо беседуя, отец и сын продолжали свой путь по бескрайней степи. Трехлетка под мальчиком слегка прихрамывала. Тощий гнедой отца тоже шел неохотно, а если подхлестнешь — лягался и зло прижимал уши. Хоть и называют казахи коня своими крыльями, но подчас лошадь медлительнее воды. К вечеру доехали лишь до Коктал-Жарыка. Здесь бывал хороший сенокос, сочные луга, такие травы, что в них скрывались лошади. Маленькая речка Коктал терялась в травах. Шестьдесят семей рода елибай, перекочевав из Кара-Нуры, шесть лет жили в этом заповедном месте. Сейчас загоны их пусты, аулы выехали на джайляу. Бывает, что в безлюдных загонах прячутся воры и нападают на одинокого путника. Сарыбале при воспоминании об этом становится жутко. Знакомые загоны своих аулов сейчас ему кажутся кладбищем. Он смотрит на них со страхом, ему мерещится, что пять-шесть воров выходят навстречу из своих укрытий. Лица их прикрыты платками или шапками. С поднятыми дубинами, с криком «Закрой глаза!» они набрасываются… Сарыбала даже вздрогнул и вскрикнул:
— Ага!
— Что, дорогой?
— Воры не тронут нас?
— Аллах защитит — не тронут. А не защитит — то и саранча лягнет и убьет. Вор сам от людей прячется, зачем его бояться! У страха глаза велики.
— Есть для вас кто-нибудь страшнее бога?
— Кто всерьез боится только бога, тот не может бояться больше никого и ничего. Кто боится земного, тот не может бояться небесного. Страшись только бога, мой милый.
Благополучно проехали они через загоны аула Курама. Но Сарыбала с беспокойством несколько раз оглянулся назад. Ветерок затих, жара усилилась, комары, оводы ринулись в наступление. Лошади сходят с ума, беспрестанно машут хвостами, головами, вздрагивают всей кожей, лягаются. Когда овод в большой палец величиной впивается в толстую лошадиную кожу, то кровь даже на крупе выступает, не говоря уже о более нежных местах. Мальчик хлещет себя по лицу пучком травы. Веки и лоб у него распухли от комариных укусов. Мустафа не пытается защищаться. Комары будто не трогают его, бессильны навредить. На голове у него тымак из барашка, одет в купи, обут в сапоги, сидит в седле спокойно и даже не глядит по сторонам.
— Ага, во рту пересохло! — пожаловался мальчик.
— Потерпи, остановимся у Мужика, лошадей покормим, намаз совершим. — Отец показал нагайкой вокруг: — В этих местах травы доходили до колен всадника. А сейчас и косой, пожалуй, ничего не возьмешь, разве только машиной. В половодный год река Коктал течет до июня, а сейчас, видишь, до мая вся высохла. О боже, какие плохие всходы! Чем будут питаться люди и скотина в этом году?!
— Разве нельзя купить корма в русских поселках?
— Да, бедный казах запасает ложками, а бескормица забирает у него черпаками. Последнее отдают в русские поселки. Если бы казахи трудились, как Мужик Суйгембай, то не стали бы мы жертвой голода и вымогателей из поселка!
— Почему Суйгембая прозвали Мужиком?
— Суйгембаю лет шестьдесят. За всю жизнь он, самое большее, побывал в трех-четырех семьях из шестидесяти семей елибая. Даже в дни айта[22] посещает не более трех юрт. Сидит дома один. Никого не боится. И не перестает работать, трудиться, как муравей. По характеру, по поведению он отличается от сородичей, вот и прозвали его Мужиком. Люди считают, что в прозвище — унижение его личности, а я, напротив, говорю, что для Суйгембая это похвала. Если бы казахи были трудолюбивы, как Мужик, то не страдали бы, не голодали, как нынче.
Завидев аул Суйгембая, мальчик, измученный жаждой, пустил коня галопом. Но напиться сразу не удалось — колодец Суйгембая оказался во дворе, огороженном высоким кирпичным забором, да к тому же еще и закрыт на замок. Вокруг двора чисто, нет ни соринки. Прошлогоднее сено сложено в кирпичном сарае. Небольшой чистый двор и дом выглядят лучше, чем у русских и даже чем у немцев. Каждый год на лето Мужик оставался на зимовке, но в этом году поставил старую юрту в двух-трех километрах от дома.
Мустафа подъехал и проговорил:
— Ассалаумаликум!
Суйгембай не ответил и даже не обернулся. Тяжело дыша, он продолжал бить по раскаленному железу, только что вынутому из горна. С каждым ударом Суйгембай кривил рот. На пальце правой руки, которой он держал молот, не было двух суставов, а на двух пальцах левой, которой он держал клещи, не хватало по одному суставу. Тем не менее руки у него ловчее и сильнее многих здоровых и способны вязать полосовое железо. Старик среднего роста, с жиденькой бородкой, живой, энергичный. Вид у него грозный, на человека он прямо не глядит, угрюм и неразговорчив. Подняв железо с наковальни, он положил его обратно в огонь и только после этого поздоровался с Мустафой за руку.
— Искренне соболезную, делю твою скорбь, — проговорил Мужик и стал боком.
От тифа умерли отец и мать жены Мустафы и трое ее взрослых братьев. Из большой семьи остался в живых только маленький Такен. Суйгембай доводился Мустафе дальним родственником, между их аулами было три-четыре километра, но Суйгембай так и не пошел на похороны родни, а соболезнование выразил только сейчас.
