Сарыбала обрадовался и, подгоняя хромую трехлетку, воскликнул:
— Вот хорошо, попали на той!
— Не той, а, кажется, жертвоприношение, — предположил Мустафа.
Он угадал. На берегу речки Жарлауыт было вырыто около ста очагов, и в каждом установлен полный котел мяса. Зарезано, самое меньшее, сто голов мелкого скота. Четырьмя кучами возвышались шкуры овец, коз и козлят. У каждой кучи сидел мулла и, развернув ладони перед собой, читал молитву или перебирал четки. Те, кто резал свой скот, высказывали друг другу пожелание: «Пусть будет принято богом». А те, которым нечего принести в жертву, смотрели на котлы и про себя умоляли: «О боже, не забудь и нас». Мясо еще не сварилось. Говорят: «Бедняку один раз наесться досыта — уже полбогатства». С нетерпением ожидая еду, люди говорили об одном:
— И в том году, помните, была жара. Как только подали чаши с мясом, ох и полило тогда!..
— Во-он облачко появилось! Ей-богу, дождевое!..
— Кто его знает, то вроде собирается туча, то опять расходится.
— Аллах не обманет нашу надежду!
— Пора снимать котлы с огня. Если и не доварилось божье мясо, ничего опасного нет. Все равно вкусно.
Несколько старух, потряхивая черпаками, разбрызгивают воду вокруг. Мужчины во главе с муллой Жашкеном отправляют молитву. Все они просят одного — дождя. Слышны всякого рода исламские, шаманские, казахские упрашивания и заклинания.
Приступили к мясу. Опустошили котлы. О чем только ни просили, как только ни молились, но дождя не было. Все тот же знойный ветер, сухая земля, серое небо. Люди наелись, но на душе грустно. Сдерживая обиду на бога, опасаясь высказывать недовольство, некоторые пытаются обнадеживать:
— Хоть люди и спешат, но всевышний не позволит себе излишнюю торопливость.
Другие отчаиваются:
— Не внемлет аллах — видно, решил погубить нас!..
Жертвоприношение на этом кончилось. Не дали дождя ни жертвы богу, ни бесчисленные молитвы и благословения. Отделившись от толпы, Мустафа направил коня в свой аул. Сытого хаджи долго беспокоила отрыжка; когда она наконец прошла, Мустафа затянул религиозную песню.
— Ага, куда девался разум у этих людей? — перебил его Сарыбала. — Зимы боятся, засухи боятся, голода боятся. Если бы они работали, как Суйгембай и русские, то разве зима страшна?
— Не страшна. Беда наша всему причиной.
— Какая беда?
— Леность. Многие не любят работать. Лень — самый опасный враг, но, к сожалению, бездельников еще уважают.
— Я бы не стал уважать!
— Дай бог!
Вдали, в одной из лощин Ит-жона — Собачьего хребта, показался аул Кумыс-кудык — Кумысный колодец, постоянная летовка, джайляу рода елибай. На холмах Ит-жона и в лощинах растет жиденький кустарник. И люди и скотина пьют воду из колодцев, нет здесь ни реки, ни озера, ни родника. Дети, которые родились здесь, не умеют плавать.
В голой степи нынче выгорела и пожелтела даже пыль. Редко в каком ауле остались куген и жели[24]. Верблюдов почти нет. Елибаевцы кормятся только коровьим молоком и выглядят хуже, чем их земля. Если теленок случайно вырвется к матке и высосет молоко, то в семье не оберешься скандала. Тяжело в ауле, Сарыбала это знает, но все равно, увидев знакомые места, где он играл в асыки, он обрадовался и, подхлестывая хромую трехлетку, пустился галопом и закричал:
— В аул приехал, в аул!
Маленький, незавидный, но родной аул показался мальчику самым милым и привлекательным местом на земле.
Аул, по которому так тосковал Сарыбала, скоро наскучил. С утра до ночи люди хлопочут по хозяйству. Юноша, познавший городскую жизнь, ученье в школе, не мог привыкнуть к аульной суете. И поиграть здесь не с кем, и позабавиться нечем. Единственное увлечение Сарыбалы — скачки на коне. Если б у него была добрая лошадь, он бы не слезал с седла. Но настоящий скакун стоит, самое меньшее, четырех обыкновенных лошадей. У Мустафы одна-единственная кляча. Если к ней добавить из имеющихся четырех коров с телятами двух, то, пожалуй, можно выменять неплохого коня. Но как бы ни был щедр Мустафа, на полное разорение он не мог пойти. Однажды хаджи позвал к себе Бахая, бедного, но честного работника Аубакира, и попросил:
— Сходи к Мухаммедию. Скажи, что мальчик приехал с учебы, слоняется без дела. Если мы ничем его не заинтересуем, он не удержится в ауле. Пусть Мухаммедий даст лошадь, на которую не стыдно сесть. Я не прошу беговую мухортую или серого жеребца. Буду доволен, если даст мне белую, которую ему подарили.
— Если падать, так падать с высокого верблюда, говорят. Если просить, так просить или серого, или мухортого.
— Эти кони высоко ценятся. Хорошо, если даст белую. А не даст — останусь с надеждой.
Бахай ушел. Мухаммедий — младший брат Аубакира. Ему недавно исполнилось двадцать лет, но он возмужалый, сильный, красивый, с людьми общителен и в разговоре может иногда заткнуть за пояс самого Аубакира. Мустафа уважал молодого родича больше, чем самого свата, и надеялся, что Мухаммедий не откажет в просьбе. Как только Бахай вышел, зубастая жена Мустафы, Хадиша, задала ему баню:
