Решусь, решусь. Проклятый паук! В конце концов, мы точно не знаем, когда наступает кризис болезни, и освобожденное от недугов тело приобретает свою прежнюю гибкость, и душа открывается вновь навстречу светлому и радостному. Если не вчера, то сегодня? Сейчас начало апреля.
– Хорошо, профессор. Сегодня я не требую от Вас окончательного ответа, – говорит толстяк, – я понимаю, что это трудно. Нужно учесть все обстоятельства. Да? Во всяком случае через два дня должен быть ответ! Не позже, иначе мы примем меры. Вы понимаете. А?
Толстяк встревожен молчанием собеседника. Ему надоело это нелепое времяпрепровождение с молчаливым человеком, которого он заставляет быть предателем. Это очень легко и в то же время страшно трудно. Целая наука. Все связано с риском. Если собеседник избегает взгляда – значит, он боится. Но почему же тогда он упорно молчит? Значит, у него есть что-то на уме, и он не рискует выдать себя. Следовательно, его надо остерегаться и внимательно следить за его действиями. Но в то время его нельзя бросить, не доведя дело до конца, потому что приготовленная и неиспользованная ловушка опасна. В нее обязательно попадешь сам. Это закон! Оттого-то и придется еще крутиться с этим незадачливым профессором, который тянет, мямлит и боится сунуть голову в петлю. Значит, опять предстоят хлопоты, заботы и страхи о провале. Приходя к такому выводу, толстяк сжимает кулаки. К его устоявшимся и неглубоким чувствам примешивается злоба на профессора. И это, пожалуй, самое сильное внутреннее движение за весь вечер заставляет его даже легонько скрипнуть зубами. Так он обозлен. Потом он вежливо приглашает официанта и расплачивается с ним.
Сейчас начало апреля! Профессор вспоминает о том, что скоро должен приехать из экспедиции его младший сын. Как все забывается, самое желанное, под влиянием бурных течений жизни. Из водоворота воспоминаний могут появиться иногда: разговоры, отрывки рассказов, забавные случаи, но нет самого главного. Оно выскакивает неожиданно. То, ради чего ты вообще существуешь. Сын! Вот, оказывается, из-за него-то и следует сейчас же, скорей разделаться с тяжелым гнетущим кошмаром. Оборвать паутину! Если даже поздно – пусть. Понесет заслуженное наказание? Все равно! Только бы иметь возможность чувствовать себя чистым перед сыном. Этот младший сын не совсем путевый. Так считают родственники. Он не образован, как старший, и не имеет перед собой блестящей будущности. Он никогда не станет профессором. Но он – сама жизнь, обнаженная, без покровов. Когда он возвращается из какой-либо своей поездки в Уссурийский край или на Камчатку, или в Туркестан, он притаскивает на своих грубых одеждах в квартиру запахи тех краев, в которых побывал. Приторные или острые, одуряющие или просто противные, как, например, запах неотделанной кожи зверя с оставшимися еще на ней волокнами омертвелых мышц. Все они напоминают, что есть такие места, в которых человек особенно должен быть здоровым и несгибаемым, непривередливым и стойким, и еще таким, чтобы жить там, выдерживать и холод и жару, добывать себе пропитание и работать, производить изыскания и думать, строить города и подчинять себе природу, не забывать читать книги и еще быть всегда настороже. Это наиболее существенное – быть настороже. И во сне и наяву! Чутко прислушиваться, дремля у костра, к шагам зверя, а главное хорошо распознавать намерения окружающих тебя людей. Быть следопытом! Сам он не был следопытом, не был настороже. Вот и получился кошмар!..
– Идемте, дорогой мой друг, – говорит толстяк. – Пора по домам.
Он улыбается, встает и проходит вперед, показывая рукой путь к выходу. Профессор тоже встает и идет за ним. Он видит его светло-коричневую спину и рыжеватый затылок. Толстяк идет, самоуверенно покачивая из стороны в сторону свое короткое туловище. Иногда он оборачивается и, улыбаясь, делает рукой ободряющий жест: «Ничего, мол, все перемелется!» Паук! Цепкий и страшный!
Что нужно этому человеку, чуждому, без родины, без веры даже в самого себя? Возможно, сомневающемуся в существовании каждого своего черного дня, но без колебания проделывающего свое грязное дело? Вот он передвигается впереди на своих клейких и цепких лапках. Он полагает, что я иду за ним, уже покоренный и безвольный, как жертва. А может быть, напротив, он уверен в обратном и только не подает вида, чтобы не сбить с толку свою добычу. Но тебе это не удастся, – у меня уже твердые шаги. Движение вывело меня из оцепенения, и я знаю, что теперь хочу. Пойду и расскажу все. Мне помогут разорвать твою мерзкую паутину.
