Да, да, это не в моих силах! Я не открою тебе еще всех карт. Ты еще не знаешь, на что я решился. Ты еще не знаешь, на что у меня хватит сил. И что я еще задумал. Задумал? Конечно, задумал! Вот нужно только выполнить. Но это не так легко…
Профессор с усилием смотрит на собеседника. Но он боится встретиться со взглядом веселого толстяка. Не может глядеть в эти маленькие голубые пятнышки, где зрачки настолько малы, что теряются среди точек и черточек радужной оболочки. Его взгляд останавливается ниже, между жирной ноздрей и щекой, покрытой сетью маленьких красных жилок. Да, он боится взглянуть в глаза собеседника, которого избегает даже называть по имени, хотя и знает его. Боится, несмотря на то, что подбадривает себя и готовит к чему-то, что должно случиться сегодня, о чем он много думает и что, по его мнению, разрубит в конце концов какие-то путы. Но пока трусит. Он уверен, что глаза собеседника, обесцвеченные вечерним освещением и синеватым табачным дымом, в дрожащем от тепла и испарений воздухе окажутся не такими добрыми, как полагалось бы для такого балагура-толстяка. Они сейчас похожи на две пустые дырки – норки вредного зверька.
И неизвестно, что может оттуда выскользнуть. Что-либо подленькое: издевка, насмешка, лживая жалость или самое ужасное – намек на власть. Так и есть! Видно, как на лице собеседника вздрагивают и расплываются линии между носом и щекой. Улыбка! Теперь не только глаза, но и все лицо говорит что-то в таком духе: «Как ты там ни протестуй, а дело твое конченное. Ты не откажешься от моих предложений. Нет, нет, я тебе не позволю! Ты еще не знаешь, что такое моя власть. Ах ты, бедняжка, бедняжка!»
Но это профессору только кажется. На самом же деле его собеседник этого не думает. Он довольно развязно улыбается, но озадачен сопротивлением профессора. Все же коллеге следовало бы быть посговорчивее. Это уже безобразие! Того и гляди еще все раскроет. Играет тоже в честность. Надо быть сегодня поосторожнее и проследить за ним. Вообще за таким следить не мешает. И церемониться больше не стоит. Ну вот, что там еще?
– Я подумаю над вашим предложением, – говорит профессор. – Мне надо немного сосредоточиться.
Улыбка не сползает с лица. Подумать? Ишь ты, это опасно! Такому интеллектуалу нельзя давать задуматься. Такие часто приходят к абсурдным выводам. Всякое размышление в нашем деле опасно. Нужно бы прямо: так или не так? Однако ничего не поделаешь.
– Пожалуйста, профессор. А я за это время сведу кое-какие счеты с этой закуской.
«И каждый сошедший с этой прямой тропинки в сторону»… Пока еще милостиво разрешили подумать… «Наверняка попадает в западню». Это отправной пункт. Мысль всегда начинает разворачиваться, оттолкнувшись от какого-нибудь определенного, глубоко запавшего в память, – но не исключено – возможно и вздорного представления о жизненных явлениях. Мысль сама потом разберется и отбросит ложное. Несомненно сейчас лишь то, что он попал в беду. Это происходит в тебе тогда, когда ты думаешь, что уже избавлен от неожиданностей. Когда рассчитываешь, что все налажено на твоем жизненном пути. Ты перешагнул через какой-то возрастной предел, после которого наступает почти библейская уверенность в поступках. Ты даже ощущаешь, как твои мысли весомы. Этому научил тебя твой жизненный опыт. Давно, когда у тебя еще только возникали первые представления об этике и морали, когда ты ощупью распознавал, что хорошо и что плохо, что добродетель и что преступность, у тебя были и сомнения и борьба. Ты не знал, к чему и как присоседиться. Потом ты сумел перешагнуть через трещину, которая внезапно разверзлась поперек твоей дороги, ты познал законы семьи и не ушел к любимой женщине из-за того, что у тебя уже были дети. Это было записано тобой в актив самому себе за ясное представление о дурных вещах. И после этого ты уже был как Бог, у которого всегда имеются под рукой истины и незыблемые законы, на основании которых можно что-то совершать, а что-то нет. Да, но это уже не так плохо. Я никогда не откажусь от своих представлений о мире! И не отрекусь от своего прошлого. Я просто в растерянности перед настоящим. Как это ужасно, что Константин Александрович Голубев потерял под ногами устойчивую и прямую тропинку и шагнул в сторону от нее на один шаг. И этого уже достаточно, чтобы тебя осудили и пригвоздили к позорному столбу. За то, что не сумел быть вовремя стойким и твердым. Позволил себе сомнение, и не вознегодовал по-настоящему и вовремя. Может быть, ты боялся? Да, пожалуй, это именно так. Тут опять встала перед тобой твоя семья? Верно, верно! Но разберись тогда. Может быть, ты неверно думал за всех членов семьи и зря боялся?
