Следующие день или два Дарси терзал своего друга многочисленными вопросами, пытаясь узнать его воззрения и в чем заключается его критический подход к теории жизни, пока, наконец, не составил себе более или менее ясное представление о его опыте и представлениях. Короче говоря, Фрэнк полагал, что "снимая покровы лжи", как он это называл, с той силы, которая управляет движениями звезд, вздымает волны, лежит в основе роста деревьев, любви юноши и девушки, он таким образом добился успеха, о котором даже не мог мечтать, в познании важнейшего жизненного начала. День за днем, по его словам, он приближался к нему, стремился к союзу с ним, - или с ней, с великой силой, которая дает жизнь всему вокруг, - Великому духу природы, или Силы, или Святому Духу. Для него, - по его собственному признанию, другие назвали бы это язычеством, - для него было достаточно знать о существовании этого начала. Он не поклонялся ему, не молился ему, не восхвалял его. Это начало присутствовало в той или иной мере во всех человеческих существах, в деревьях, в животных; осознать и почувствовать, что все вокруг едино с ним, имеет одну природу, было его единственной целью.
Здесь, однако, Дарси был вынужден предупредить его.
- Будь осторожен, - сказал он. - Увидевший Пана умрет, так что не делай этого.
Фрэнк удивленно поднял брови.
- Какое это имеет значение? - сказал он. - Правда, греки всегда оказывались правы, и они в самом деле так считали, но есть и другая возможность. Чем ближе я становлюсь к нему, тем более полным жизни, тем более молодым чувствую себя.
- И чего же ты ожидаешь для себя от последнего откровения?
- Я уже говорил тебе, - ответил Фрэнк. - Бессмертия.
Но гораздо менее из слов и аргументов своего друга понял Дарси его концепцию жизни, чем из наблюдений за его повседневной жизнью. Однажды, например, они шли по деревне, когда старая женщина, согнутая и очень дряхлая, но с необыкновенно жизнерадостным выражением на лице, показалась на пороге своего дома. Фрэнк замер, увидев ее.
- Здравствуй, милая старушка! Как твои дела? - приветствовал он ее.
Она не ответила, ее тусклые старые глаза устремились на его лицо; казалось, она впитывала в себя, как жаждущий воду, красивое свечение, от него исходившее. Вдруг она положила ему на плечи свои старые сухие руки.
- Ты подобен солнцу, - сказала она, он поцеловал ее и двинулся дальше.
Но едва они миновали сотню ярдов, как случилось событие, странно противоречащее тому, что произошло только что. Ребенок, бежавший по направлению к ним, споткнулся, ударился лицом и издал громкий крик боли и испуга. Выражение ужаса промелькнуло в глазах Фрэнка; он, закрыв уши руками, помчался по улице и не остановился, пока ребенок не остался далеко позади и он не мог слышать его криков. Дарси, выяснив, что все обошлось и ребенку на самом деле не так уж и больно, в недоумении догнал его.
- Вам его совсем не жалко? - спросил он. Фрэнк нетерпеливо покачал головой.
- Разве ты не понимаешь? - спросил он. - Разве не понимаешь, что вещи такого рода как боль, гнев, что-нибудь неприятное, отбрасывает меня назад, задерживает пришествие великого часа! Возможно, когда он настанет, я смогу менять эту часть жизни на другую, на истинную радость. Но сейчас я этого сделать не могу.
- А как же старая женщина? Разве она не уродлива?
Сияние постепенно возвращалось на лицо Фрэнка.
- Вовсе нет. Она подобна мне. Ей хотелось радости, она знала, что увидит ее, и она увидела ее, милая старушка.
Следующий вопрос возник сам собой.
- Но как же тогда быть с христианством? - спросил Дарси.
- Я не могу принять его. Я не могу воспринять веру, в которой основной мыслью является то, что Бог, который есть радость, должен был страдать. Возможно, так оно и было, но я не понимаю, как это возможно. Я забыл о нем; мой удел - радость.