– Много, – отвечал тойон. Он не работал: тойону нельзя. И не понимал, что заставляет махать топором Отласа, такого большого и важного человека. – Соболя много. Железа – нет. Встречал медведей, соболей, каланов, рысей... Никогда не встречал железо.
– Оно под землёй, – пояснил Мин.
– Под землёй никто его не увидит.
– А я видывал, – возразил Мин.
– Ты колдун?
– Он – рудознатец, смышлёный человек. Знает все секреты земли.
– Все секреты никто не знает, – возразил тойон. – Даже колдун. И боги не знают.
– Ну вот, – смущённо хохотнул Отлас, – а говорят, бог создал землю... Он чо, вслепую её создавал?
– Бог сам из земли... Из глины, из дерева. Человек его делает... – буркнул тойон.
«Не человек подобие божие, – подумал Григорий, – а бог – подобие человека... Вот в чём разгадка-то!».
Через неделю изба стояла под крышей. Правда, вместо досок и половых плах положили жерди, накрыв их нерпичьими, лахтачьими шкурами, хранившимися у олюторов отдельно от бывшего острога. Дом от этого хуже не стал. Это был единственный в своём роде дом. Ни до, ни после подобных не строили.
Печи сложили из дроблённых камней, соединив их общим дымоходом. Пустить первый дымок доверили самому тойону. Он был чрезвычайно горд этим высоким доверием. Важно оглядев притихших сородичей, добыл огня, поджёг бересту. Даже больные, лежавшие на нарах, не утерпели, свесили голов вниз и с замираем сердца следили за тойоном.
Вот задымился трут, зашаял. Вот огонёк возник, лизнул край бересты, и в печке зашумело, запрогремливало.
– С новосельем тебя, Вайям. И весь народ твой тоже. Живите счастливо... государя своего, царя нашего, не забывайте, – напутствовал Отлас.
На новоселье оставили олюторам несколько котлов, топоров, пилу, пешню, с десяток ножей. Те, по приказу тойона, понатащили рухляди. Были тут соболи, не шибко справные, редкомехие, были лисы, нерпы, каланы. Отлас велел Луке отобрать всё лучшее. Прочее – оставить хозяевам, указав, какой ясак должны отныне платить в государеву казну.
– Трясите их с оглядкой. И без того пострадали, – наказывал Отлас. – Просты шибко. Всё готовы отдать за подмогу нашу.
Он был доволен своим решением, хотя потерял из-за олюторов больше недели. Зато теперь разнесётся по всей Камчатке о казаках добрая слава.
Напоследок спросил о людях, про которых говорили окланские коряки. Бывали ли здесь те люди и по какой нужде. Тойон недоумевал, о каких людях речь, расспрашивал самых старших в племени.
Наконец отыскался один из стариков, обойдённый хворобой, вспомнил двух таких же вот бородатых и светлых, захваченных олюторами в плен. Они бежали от окланских коряков. С ними шла женщина. Тойон, дед нынешнего тойона, пожелал взять её в жёны. Старший, которого звали Федотом, его побил. И тогда их обоих убили. Потом на кочах сюда приплыл ещё один русский, Дежён... Шибко сердитый! Он отобрал женщину, побил многих олюторов и куда-то уплыл, к чукчам, однако...
– Дежён?! Неужто дядька Семён, отец Любимов? Он чо-то сказывал про сотоварища своего, про Федота, про жёнку его, – начал припоминать Отлас и мягко попрекнул Вайяма: – Вот видишь, мы вам помогаем. А вы животы наши отнимаете... Худо, брат!
Тойон клялся в вечной верности и слово своё держал крепко. Но после него были другие тойоны...
Сейчас же Отлас рассудил так: «Ежели олюторы приняли нас мирно – других-то чего бояться? Разделимся... Ты, Лука, по Люторскому берегу двинешь, я – по Ламскому. Мина возьми с собой для рудного сыску. Василка – толмачом. Всё, что увидите, в памяти крепче держите, побей вас гром! В случае чего человека шлите...».
На том и расстались.
Перевалив Срединный хребет, отряд Отласа Пенжинским берегом начал спускаться к Палане.
Фетинья надивила весь город. Схоронив хозяина, перекупила у казны его кабак и поставила при нём Илью. Первое, что сделал Илья, вернувшись на круги своя, по приказу Фетиньи вышвырнул из кружала Исая, пришедшего поутру похмелиться. Был он синь, тощ, одет в отрепья.
- Пропада-аююю, – Исай тянул грязную ладонь. Но, помня былые «благодеяния» Гарусовых, Фетинья жёстко усмехнулась и указала на дверь. Илья наддал дяде коленкой, однако на улице сунул ему в ладонь монетку.
Фетинья задумчиво пощипывала шелковистую тонкую бровь и будто не слышала, когда вошёл Илья. Он потоптался подле неё, стал расставлять на стойке ковши и кружки.
– Пожалел дядю-то? – спросила насмешливо.
Илья молча кивнул и снова застучал кружками.
– Вороти его. – Одна из оловянных кружек упала, покатилась к бочке. – Не слыхал? Во-ро-ти!
Илья опрометью кинулся исполнять её приказ. Исай стоял всё на том же месте, смеялся, держа в раскрытой ладошке пожертвованную племянником полушку. Ему, некогда властному и богатому, словно нищему, кинули эту монетку. А разве он не нищ? Разве не сир, не убог Исай Гарусов, бывший пятидесятник, ныне отовсюду изгнанный за лихоимство? Родной племянник не погнушался, бил плетью когда-то, теперь выпнул из кружала, но устыдился и сунул монетку. Не смешно ли?.. Ах-ха-ха...
– Пойдём! – Илья дёрнул его за руку и хохочущего втащил в кабак.
– Уймись, – подав ему браги, сказала Фетинья.
