— Пойдем, милая, почему не пойти? — заскулила старуха. — Хоть и не поможем им, если пойдем, а все-таки… Тут, как говорится, у себя дома, и то ничем не можем им помочь, а там и подавно… Но уж коли надумали идти, так пойдем.
— Пожалуемся судье, — важно проговорила Вела. — Хоть бы только их не били… Этого я пуще всего боюсь…
— Ох, да ты где хочешь можешь его навещать, есть у тебя кому и дома хлопотать и землю обрабатывать… да, может, у вас и деньжонки водятся… А я, сестра, я?
Вела помолчала, потом вдруг повернулась к старухе.
— Насчет… денег, тетушка, могу тебе дать десяток левов… Продали мы сколько-то кило тмина, да ведь дом, что змей, прожорлив, — всё потратили уже к вечеру… А сколько осталось, те Димо с собой захватил.
— Дай мне, коли есть, — взмолилась старуха, — я их тебе потом верну. Раз уж до этого дошло, приходится кусок у себя изо рта вырывать…
— Если только в город идти придется, как-нибудь справимся, а уж если дальше их погонят, тогда…
Женщины тревожно переглянулись.
О том, что придется пойти куда-то дальше вслед за арестованными, они не подумали.
Иван только тогда понял, что дело его серьезное и скоро ему не освободиться, когда его посадили под замок. Он постоял у двери, прижимаясь к стене, протер глаза, всматриваясь в темноту, и сделал шаг в глубь подвала.
— Иди, не бойся, привыкнешь, — сказал кто-то.
— Дядя Димо, да это ты ли! — радостно вскричал Иван, бросаясь к нему.
Никогда еще Димо не казался ему таким родным. Иван воспрянул духом, его тяжкое отчаяние на миг притупилось.
— Кого еще забрали? — спросил Димо.
— Не знаю. Не видел.
— Тебе сказали, за что тебя задерживают?
— Ничего мне не сказали. А тебе?
— И мне не сказали. Алекси явился спозаранку. «Иди, говорит, тебя, говорит, кмет зовет ненадолго…»
— И меня так же одурачил.
— Но ведь кмет и правда нас вызвал, — усмехнулся Димо, — а вот зачем он нас вызвал, сказать трудно…
— Должно быть, нас в город угонят…
— Почем ты знаешь? — спросил Димо, с беспокойством глядя на Ивана.
— Когда я проходил через двор, тут где-то мелькнула полицейская фуражка.
— Ишь ты… нехорошо, — заметил Димо, покачав головой. — Уж если нас туда потащат…
Димо не договорил, но Иван его понял. Он побледнел от испуга и тревоги. Мысли, одна другой страшнее, переплетались у него в голове. Он боялся, как бы его не стали бить, гонять из города в город, как бы не посадили в тюрьму. И чем больше он думал об этом, тем страшней ему было. «Коли на то пошло, — попытался он себя утешить, — лучше уж пусть меня разок изобьют да потом отпустят, чем посадят на несколько лет…»
Что будет с домом, с землей, с матерью, если его задержат надолго? А если Тошка вздумает выйти замуж, при ком тогда останется старуха? Кто ее возьмет к себе? Кто о ней позаботится?.. «Может, ей тогда к дяде Продану перейти? — спрашивал себя Иван. И сам отвечал: — Не пойдет она туда. С дядей Проданом они то и дело ссорятся. Да и снохи у него гадюки… Перейти к сестре Кине? С сестрою мать ладит, да в семье у Кины тоже всё ссоры и дрязги… Сами не могут жить в ладу, так будут ли они терпеть у себя маму?.. Так куда же?»
В Дылбок-вире жила двоюродная сестра Ивана, дочь его тетки, старшей сестры матери. Тетки этой он не помнил, ее выдали замуж в чужую деревню, в хорошую семью. Но недолго она радовалась своему новому дому — умерла после первых же родов. Мужа ее убили в турецкую войну во время атаки на Адрианополь. Их дочь осталась круглой сиротой, но приданое у нее было богатое, она вышла замуж за хорошего человека, отделилась с мужем от семьи и теперь, по слухам, живет очень зажиточно, так что старухе не плохо бы перейти к ней. У них двое детей; Мариола могла бы и по дому работать и за ребятами присматривать. Да она и не сядет им на шею: у нее самой хватит чем прокормиться. Тяжело придется старухе, трудно ей будет в чужом доме, да что поделаешь…
И, решив, что матери можно будет переехать к родственникам в Дылбок-вир, Иван вздохнул с облегчением. Одна забота свалилась с его плеч. Осталась только боязнь, что их с Димо будут гонять с места на место, истязать, гноить в полицейских участках и тюрьмах… Что с ними сделают? Куда их угонят? «Бить будут, этим пахнет, — со страхом думал Иван. И опять старался утешиться: — Ну, и ничего особенного. Я не глиняный горшок, не разобьюсь!»
— Чего нос повесил? — сказал Димо, подмигнув Ивану в полумраке пыльного подвала.
— Да так, ничего.
— Табак есть?
— Есть.
— Давай закурим по одной.
Иван сунул руку в карман своих шаровар, вынул клочок измятой газетной бумаги, потом взял двумя пальцами щепотку табаку и подал ее Димо. Себе он тоже свернул толстую цигарку и, щелкнув огнивом, зажег ее.
— Слушай, — сказал Димо, — смотри не подпали эти тетрадки, а не то сгорим, как мыши…
Иван посмотрел на груду бумаг в углу и отрицательно покачал головой.
— Тебя обыскивали, а? — живо спросил Димо.
— Нет. Из дома прямо сюда привели. А тебя?
— И меня не обыскивали. — Димо помолчал, обдумывая что-то, и проговорил: — Это хорошо.
— Почему? — спросил Иван, загораясь надеждой.
— Значит… дело не серьезное.
— Как не серьезное?
