Избранное. Том второй полностью

Сорок дней, сорок ночей Он жить продолжал, удивляя врачей. Сорок дней, сорок ночей Мать над ним не смыкала очей. А когда в последние сутки Она прилегла на минутку, Чтобы не разбудить её, Остановил он сердце своё.

Пронька. Складный стих! И такой... щиплет!

Ждан. А главное – бьёт в точку.

Входят Евсей и Тимофей.

Евсей (подаёт Ждану пирог). Тебе, солдатик. Гурьевна испекла.

Ждан. К чему тратился? Меня и так вся деревня снабжает.

Евсей. Мой хлеб тоже не поганый. Он на земле рос. А ты воевал за эту землю.

Ждан. Воевал, да не довоевал.

Евсей (косясь на Семёна Саввича, который молится в углу). Многие недовоевали. (Проходит в угол.)

Семён Саввич, выслушав его, с нечеловеческой силой смял медное распятие.

Ждан. Что он? О чём они шепчутся?

Тимофей. Антоша без вести пропала.

Семён Саввич(швырнул крест под ноги, топчет). Не верю тебе! В тебя не верю! Ты – слово! Ты – ложь придуманная! (Ослабнув, стонет.) Тоша, внученька!

Евсей. Твоё горе, Семён – моё горе! Давай пополам разделим.

Ждан. Серо! Солнце-то где же?

Тимофей. Метёт. Вот стихнет буран, и солнце проклюнется.

Ждан. Не дожить, наверное. В буран уйду.

Тимофей. Мысли у тебя, прямо скажем, не героические.

Ждан. Эх, Тима! Хватит о героизме. Как там наши?

Тимофей. Паулюса зажали.

Ждан. Ну всё-таки сдвиг. Тима, женись на Стеше! Слышь!

Тимофей. Рывочки у тебя! Побегу в контору. Ждут. Думал ли до войны, что председателем стану?

Ждан. И я о многом не думал. Теперь додумываю... пока есть

Тимофей. Не дури! Стой до последнего!

Ждан. Ты не ответил мне, Тима. Прошу. Это последняя просьба.

Тимофей. Чудак ты, кореш! Право, чудак! (Идёт к двери)

Навстречу Анна, Стеша. Стеша смутилась от взгляда Тимофея.

Анна. Сумерничаете? Чего лампу-то не зажгли?

Ждан. Керосин экономим... для тех, кому огонь понадобится.

Стеша перепелёнывает ребёнка.

Мама... Тоня-то наша... пропала без вести.

Анна (всплеснула руками). О господи! Старика-то за что? Одна радость была на свете... (Бросилась было к Семёну Саввичу, но увидела, что сыну совсем плохо, склонилась над ним.)

Издали слышится мелодия «Священной войны». Сквозь буран бредут люди, только что похоронившие Ждана. Усаживают Анну на бревно, в которое воткнуты четыре топора.

Тимофей. Ушёл кореш... а жить бы ему... жить бы...

Семён Саввич. Ты не молчи, Аннушка. Говори или плачь. Только не молчи.

Анна. Всё высказала... всё выплакала.

Пронька. Догадался! Стихи-то он про себя сочинил!

Катерина. Молчи! Молчи! Нашёл время!

Пронька. Не буду молчать! Может, это одно, что от него осталось. Вот. (Подаёт Анне листок.) Даня стишок велел записать. Анна. Не вижу... будто глаза вытекли.

Семён Саввич. Поплачь, Аннушка, поплачь маленько! Смочи душу слезами. Вся иссохла, поди, вся изболелась.

Бурмин. Вся Россия сегодня плачет. И мстит она же.

Анна. А мне оттого не легче, Федот. Проня, стишок-то прочти.

Пронька(читает наизусть).

Анна. Остановил... не простился.

Катерина. Гордый он был. Все вы, Калинкины, гордые!

Бурмин. Гордость-то эта от одного корня питается. От главного корня! И народ ему высохнуть не дозволит.

Пронька. Я эти стишки в школе рассказывать буду. Я их вот так... (Снова вдохновенно и яростно читает.)

Сорок дней, сорок ночей

Он жить продолжал, удивлял врачей...

Тимофей. Значит, стоять России во все времена... жить России! Так, что ли, Семён Саввич?

Семён Саввич. Разве что свечка потухнет. Да только свечку ту гасить ему не по силам.

Бурмин. Негасимая свеча! Это я вам ответственно говорю!