Игнат. Бросовые – так. (Вроде бы не ко времени вздохнул.) Омертвела земля!
Никита. Нашёл о чём сокрушаться! В Сибири окромя солонцов земли вволю.
Игнат. Некудышные мы хозяева! Вот немцы – враги, а гляди: у них каждый клочок обихожен и в дело пущен.
Никита. Ну ты! Вяжи лыко к лыку! Нашёл кого в пример ставить!
Разошлись. Смиренной улочкой Игнат направился к своему дому с тополем под окном. На тополе скворечник. Дом отпугнул заброшенностью. Калитка сорвана. Окна без стёкол. И никто не вышел навстречу. Что ж вы, ноги, через три земли отшагавшие, оробели на своей, на близкой, земле? Из ограды выбежал пёс. Старчески гаркнул, лизнул в руку.
Игнат. Здорово, Трезор! Трезорушка. Не помолодел ты за эти годы! Где хозяйка твоя? Где Гринька?
Трезор виновато завилял хвостом. Во дворе кто-то завозился, окликнул собаку. Это Гринька, мальчишечка лет десяти. В руках у него аккуратно стёсанный камень.
Гринька. Трезор! Ты куда подевался, блудень?
Трезор кинулся на зов.
Игнат. По хозяйству хлопочешь, мужичок?
Мальчик медленно подался назад. В его осторожном движении, в на пряженных узких плечиках, во всей его сжавшейся фигурке было столь ко взрослого недоверия, беды, покинутости, что Игнату стало жутко. Вот шейка вытянулась, извилась. Из-за плеча показался нос, навеси стая отцовская бровь, глаз, рот, растущий в отчаянном крике...
Гринька. Тя-я-тя-я! Тя-ятенька-а-а! (Уронив камень, метнулся к отцу.)
Игнат(нацеловывая сына). Ну, Гриня, ну золотко! Чего ж ты так испугался-то?
Гринька. Живой? Родненький... родненький! Живой! А-ах!
Игнат. Как вырос-то! Как вырос! Не узнать: удалец, витязь!
Гринька. На тебя похоронка была, а я ждал, ждал! Я знал, что тебя не убьют.
Игнат. Не убили, сынок, не убили. Хоть и залатанный весь, а жив, дома. Мамка-то наша где? В поле мамка?
Гринька после мучительной, долгой паузы горестно зарыдал.
Где же она, Гриня? (Голос стал чужой, сиплый.) Сказывай! Всё как есть сказывай, не таи!
Гринька. Нет больше мамки... заме-ёрзла-а! Поехала в лес и замё-ёрзла-а... прямо у поленницы...
Молчание. Долгое. Тяжкое.
Игнат (после паузы). Веди меня к ей, сынок. Веди...
Идут по дороге в гору. Гринька держит отца за руку. Сзади них выехала одноосная тележка. В оглоблях – за коренника, за пристяжную, за всю звонкую тройку – Домна Атавина. Выпряглась, пошла за Мантулиными, но вернулась.
Отец и сын между тем приблизились к кладбищу. С краю на простеньком деревянном кресте криво вырезано: «Здесь покоится раба божья Наталья Алексеевна Мантулина. 1915–1945». Игнат, точно пулей срезанный, выпустил крест, по которому слепо водил пальцами, сполз на могилу, приник. Но из-под земли – молчание. Рядом чуть слышно всхлипывает Гринька, глядя на отца.
Гринька (подняв тяжёлую отцовскую руку). Пойдём, тятя. Робить начнём. А как робить начнём – горе притухнет. Её не воротишь, сколь не убивайся.
Игнат (поднялся, удивлённо глядит на сына). Верно, сынок. Её не воротишь. А нам жить надо. Только как жить?
Гринька. Как все люди.
Игнат. Мантулёнок ты мой! Вот он, сынок-то наш, Наташа! Мужик, совсем мужик! А я ему, как дитю леденца вёз.
Гринька(истово). Я страсть люблю леденцы, тятя!
