— Чего они ко мне вяжутся? Я спортсмен! — вопил Тоха, но сочувствия в распивочной не вызывал, скорее, наоборот — нездоровую зависть.
В конце концов Тоха пошел ва-банк, но как-то странно: в самую светлую ночь июня он был задержан с аквалангом в нейтральных водах. В резиновых изделиях, в рюкзаке за спиной, были запасы шоколада, воды, а также план и личный список погранзаставы — чего пограничники, его же кореша, простить не могли.
Но тут в аккурат (нет ничего удивительнее, чем история нашей страны!) устои окончательно рухнули, и Тоха внезапно предстал героем, давним борцом с тоталитарным режимом изнутри... его имя произносилось с придыханием... Луша цвела... И тогда-то он уже прочно наградил меня своей дружбой («вместе начинали!»)
С затейливого своего подвига Тоха успел пожать немало плодов: новыми его друзьями, победителями в этой борьбе, он был сделан кандидатом технических наук (зачем-то) и назначен директором крупнейшего планетария, но проворовался... Провороваться в планетарии — это надо было уметь! Казалось бы, ну что там можно украсть? Ан нет! Сначала начали пропадать с небосклона малоизвестные и мало кому нужные планеты — Уран, Плутон... Сперва на это смотрели сквозь пальцы: все-таки герой... но он, обнаглев окончательно, пропил Луну — символ девичьих грез! Он опять вывернулся, уехал куда-то на Север (Север всегда у нас почему-то считался местом раскаяния и искупления). Я не сказал бы, что он особенно там раскаялся: завел какой-то кооператив по разведению чертей. Потом, скрываясь от них, снова вынырнул в нашем городе и почему-то приник ко мне. Может, ему казалось, что дружба со мной послужит окончательным доказательством его невиновности? Во всяком случае, мне он достался в тяжелом состоянии: как бы рабом мерзости и обмана и одновременно при этом — как бы взметнувшимся ввысь, к звездам (следствие планетария). Если раньше он только пил, то теперь, вдобавок к этому, начал собирать художественные ценности. Я горячо советовал ему выбрать что-нибудь одно — не так будет тяжело, особенно окружающими, — но он упорно настаивал именно на таком проявлении его души. Кто его приучил еще и к художественным ценностям? Боюсь, что я.
— Я запутался, запутался! — в полном упоении (это его устраивало) повторял Тоха.
— Так распутайся! — советовал я. — Моральные изменения в отличие от физических не требуют никакого времени — за секунду могут произойти!
Краткость и простота рекомендаций, видно, оскорбили его — с тех пор наши отношения стали напрягаться. Чувствовалось, что разгул его души требует значительно большего, и я как мог — после этого разговора чувствуя себя виновным — старался его утешить.
— Рубашечки тут у тебя! — заглядывая в шкаф, злобно цедил он.
— Дать? — Я рванулся к шкафу. — Или тебе больше нравится быть несчастным? Как?
Он не дал ответа, но рубашку взял. Потом, в прихожей, уже надев дубленку, сказал, что вот именно такой коврик висел у него над колыбелькой, — пришлось отдать.
Он ушел, но — я чувствовал — не надолго. Вскоре мне пришлось вытаскивать этого падшего ангела (или взлетевшего дьявола?) из одной довольно грязной и запутанной истории, в которой оказались замешаны все слои нашего общества, причем с неожиданной стороны.
— Ничего! — поучительно мне сказал потом Тоха. — Зато будешь знать, как это теперь делается!
...Век бы мне этого не знать!
Потом он являлся среди ночи:
— Я должен тебе все рассказать про моего отца!
— Не надо! — твердо сказал я. — С отцом твоим мы окончательно запутаемся!
— ...В общем, спроси там, — после паузы небрежно проговорил он. — Человек в жизни запутался, денег ни копья, жить негде. Узнай, может, кто заинтересуется.
Кто, по его мнению, должен был этим заинтересоваться?!
Он как бы вложил свою душу в мою руку без всякого на то согласия моей руки!
Вид между тем у него был весьма уверенный — длинные трусы, смелый взгляд. Скрываясь от чертей, он еще пару лет прослужил легионером в Африке, наломал костей... кроме того, за время общения с чертями что-то необыкновенное — и непоправимое — произошло с его организмом. Может быть!.. Неожиданное подтверждение этой догадке я получил сейчас, буквально через несколько секунд после разговора с Лушей на палубе.
...Именем Тохи? Ну уж нет! Мне вполне хватало ее одной!
— Поверь, наши отношения с ним были очень чистыми! — она придвинулась.
— Врет все, сука! — вдруг раздался трубный голос со стороны моря.
Я привстал... Над горизонтом, размером с тучу, подобно светящемуся ядерному грибу, зависла гигантская полупрозрачная голова Тохи, освещая мглу. По ней сверху вниз шли тусклые радужные волны. Глаза, как и обычно, у него были прищурены, рот распахнут — и рот этот, если бы захотел, мог спокойно засосать наш корабль. Но он, судя по его поведению, скорее, выплевывал его — волна, похожая на плевок, настигла и накрыла нас. Мокрый, ошеломленный, я смотрел туда. Голова Тохи хранила все тот же пренебрежительно-обиженный вид.
— Врет все, сука! — снова гаркнула голова, и волна по-новой накрыла нас.
