Но убедился в этом не сразу. Поначалу лениво-снисходительно предложил ей пройтись, привел в свою холостяцкую (якобы) берлогу, мы выпили по бокалу вина — и «полетели». Полетел, если точнее, я один. Я висел под потолком игрушечным дирижаблем, внизу, как шикарные небоскребы, возвышались шкафы. Потом появились какие-то ярко-золотые пирамиды, уходящие в сверкающую даль. Ужас и восторг. Не буду перечислять всех волнующих видений, что посетили меня в ту волшебную ночь. Скажу только, что хмурым давящим утром я очнулся распластанным на полу, расплющенным, не толще, наверное, ковра, и душа, что интересно, была так же аккуратно размазана! Полдня я пролежал вообще без мыслей, потом всплыла одна: что же со мной и почему, черт возьми, я не могу пошевелиться? Потом, глядя, как движется стрелка часов, я тоже сделал попытку двинуться: пошевелил пальцами. Медленно выдвинул нижний ящик стола: взято было по-божески, то есть все, кроме мелочи. Не захотела пачкаться? Что-то вроде обиды шевельнулось во мне. Но не сказал бы, что мои мысли и чувства двигались тогда стремительно. Следующий мой подвиг: повернул голову и разглядел два крохотных темно-коричневых пузырька, закатившихся под кресло. Дотянулся!.. «Глазные капли», только введены почему-то в желудок. Улыбнуться оказалось тяжелей, чем открыть дубовую дверь. Потом пришла мысль, тоже не очень сложная: наверное, она в аптеке работает. И новая — еще более простая: она в нашей аптеке работает, в моем доме — там-то я ее и видел, а она меня. Снова мрак на меня навалился: как же так? Ведь могла понять, что я ее найду! А если меня найдут в охладелом виде, то найдут и ее, хотя бы по тупо оставленным пузырькам. Неужели ничего — ни переживаний, ни страха? «Преступление и наказание». «Быть или не быть?» Ей эта бодяга не знакома.
Так и вышло: ни наглого вызова, ни смущенного лукавства... абсолютно равнодушный взгляд. Я, наверное, не имел никаких моральных прав, чтобы к ней подступиться, верней, права у меня были такие же, как и у любого посетителя аптеки. Тем не менее я завелся: ну, неужели все потеряно?
В общежитии, где она жила, на серых кирпичах под ее окном было написано копотью: Саяночка. Натаха. Светка. Анжела.
Через полгода что-то произошло, и мне даже удалось услышать от нее нечто вроде признания:
— Ваще, я и не хотела ничего брать у тебя. Посмотреть хотела: как действует; девчонки говорили — отлично!
Но больше, как ни бился, ничего не узнал. Непонятно было самое главное: кто она, зачем, куда? Ни на один из этих вопросов даже намека на ответ не удалось получить. Да их и не было. Ну — родители в Подмосковье, там у них кабанчики, курочки... Дает ответ? Не дает ответа. И ваще — чего надо?
Однако, будучи во власти штампа — о борьбе за прогресс в литературе и жизни, — я продолжал с нею биться. Когда ко мне приехал из Москвы брат, главный контролер моей жизни, я привел прекрасную аптекаршу, и брат в своей обычной манере «покровительствовал» ей. Утром, после того как она, хмуро кивнув, скрылась за дверью и ушла в аптеку, я не удержался и спросил:
— Понял?
— Чего же не понять? — удивился брат.
— И не отравила! — не удержался я.
— А... должна была отравить?
— Могла! — не без гордости прокомментировал я.
— Эти твои мичуринские опыты! — завопил он и, мелко крестясь, кинулся к вокзалу.
Я и сам понимал, что движение существует лишь в моем воображении, на самом деле — нет ничего. В один скучный вечерок Анжелочка так «угостила» меня, что я еле дополз до телефона! Мотивы? Мотивов нет. Можно ли это назвать движением к прогрессу? Не уверен!.. Но что-то и приятное все же вспоминается:
— Ну сладенькая, ну повернись!
— М-м-м! (Капризно.)
Что это мне в голову лезут исключительно криминальные сюжеты? Соцзаказ? Да вроде бы нет, просят о возвышенном, о благородном. Снова — наряжать манекен? Но Анжелочка хоть не просила об этом, а тут — обязан! Притом, что ждать от Анжелочки, я уже знал, а от этой?
«Любовь»? Про две «попытки» я уже рассказал.
Я заставил себя сосредоточиться на Лушином голоске, который все это время пел в трубке:
— ...и шампанское, шампанское! Только, пожалуйста, что-нибудь приличное — «Клико» или «Моэтт»...
Неужели наконец-то мне удастся написать что-то приличное? Даже не верится.
Луша продолжала нести несусветную чушь.
— ...капитан, влюбившись в нее, буквально сходит с ума! Цветы доставляются вертолетами с юга Франции, устрицы из Бретани, икра из России...
Надо же, какая экзотика!
— Но вы же сказали — «он застреливается!» — от усталости я даже перешел с ней на «вы».
Она осеклась. Что-то такое она и в самом деле говорила, но сейчас это выглядело досадной помехой: ежели он застрелится, значит, перестанет «метать икру»?
— Ну, это вы продумайте, Валерий Георгиевич! — небрежно сказала она. Ее это не очень интересовало. Шампанское, икра, желательно — без конца. Если будем убивать капитана — кончится икра, Луша надует губки. А если оставить его жить вечно — кончится терпение, да и содержимое кошельков заказчиков иссякнет, и шкуру они сдерут с меня! Ловко она меня подставила!
