Нет, нет, не совсем. Что-то есть тут не спевшееся, не слаженное, не слившееся. Душа еще в чем-то отдельна от духа, она еще не совсем то, та. И вот она обращается к нему – беззвучному, прозрачному, незримому:
То есть, иными словами: дай увидеть тебя, понять: сжалься над этим немощным разумом, не будь таким недоступным ему, таким неведомым. Снизойди до моей немощи – будь вровень с мыслью – будь представимым.
Но на самом ли деле она этого хочет? Один мистик сказал: «нам не нужен Бог, которого ум наш может познать». И действительно – все познаваемое теряет свою безмерность и таинственность. Пойманная синяя птица – линяет. Поэт хочет погрузиться в таинственную глубину, бездну Духа и слиться с ней. Тайну нельзя вытащить на дневной свет. Она больше дневного света.
Поэт хочет единства с этим Большим. Единства с Духом. Только от этого единства рождается новое живое творение. Никаких объяснений – снижений духа до рассудка. Не параллельное сосуществование двух начал, а таинство слияния. Но для этого надо затихнуть совершенно. Замереть. Перестать существовать отдельно от него, от Того. И вот:
Тишина сгущается до полноты, до полной срифмованности души с Духом, позвавшим ее. Появляется впервые Тот, истинный ритм. Он пробился сквозь дверь мира, сквозь стенки малого «я»:
Это первый взлет. Первое Чудо. Первое проявление духовного закона, с которым сталкивается тело. Это вторжение Духа в физический мир и есть творческий акт.
Сама жизнь, если додумать, доглядеть ее до конца, есть первое чудо. Она идет против течения физических законов, против их инерции. Она их пересекает… Жизнь есть отрицательная энтропия (так определял ее Шредингер[64]). И если бы не повеление Духа, поворачивающее смерть к новому рождению, мир давно бы распался, погас.
Чудо присутствует рядом с нами, в нас, так же как тот беззвучный гость за дверью. Но человек не замечает его, ибо во внешнем мире ни-че-го не видно. Нам не виден тот (то), что нас держит; тот (то), чем мы дышим. Но когда мы затихаем, «в глубокий час души», в час мировых тишизн, – мы слышим. Как бы размыкается стена нашей плоти – плотности, земной тверди, – и мы ощущаем иную твердь – духовную, как тугой поток внутреннего движения, как силу глубинного вихря.
Так душа погружается в реальность духовного мира, в твердость, через которую надо продираться, пробиваться – «Гераклом бьюсь»…
Густота духовного пространства – первое открытие отрешенной от внешнего мира, «внутрь зрящей», творящей души. Что это такое? Субъективность? Объективность? Душа в ином пространстве или иное пространство в душе? – Все эти вопросы праздны и в сущности не духовны. Сухие абстракции, рассуждения философов.
Важно другое: совсем ли мы одно? Абсолютно ли слияние? Нет ли зазора между душою и тем неведомым, но сущим, который наполняет ее, переливается в нее, волю которого она должна сейчас творить?
То есть не любовное слияние двух тел, которые душат, поглощают друг друга, – нет, нет – не то, не о том… Тот, то – Ты – ее неведомое мистическое Ты – совершенно отрешено от земли. Оно надо всем. А она еще оглядывается, еще вздыхает. О, этот вздох узника в одиночной камере, подобный вздоху ветра, от которого взбухает Днепр… Этот вздох псалмопевца Давида («еврея с цитрою»)… Этот вздох – в ней! Вздох мучеников всей земли. Этот вздох разделяет ее с Тем, поднявшимся над. И она вместе со всеми вздыхающими, со всеми страждущими в мире молит Его приблизиться, снизойти, ответить. Молит и – страшится, что он услышит ее мольбу и выйдет из своей великой, миры созидающей отрешенности. В глубине души она хочет не Его прихода в мир мук, в мир вздохов, а своего взлета надо всем этим. И вот свершилось:
«Не звучу», «не дышу». – Нет меня. Да ведь это – Смерть.
