В новогоднем шуме больше нечего делать. Надо уйти в тишину. Во внутреннюю тишину. Нужно, чтобы эта тишина росла, росла, росла… И открывала бы неисчерпаемость, немыслимую, непредставимую многомерность внутреннего бытия, вечного бытия… Иначе как поэтическими образами о ней не скажешь:
Не золотой Людовик – то есть не статуя, а живой, растущий, разворачивающийся, всеобъемлющий, безмерно расширяющийся, как из деревьев, из растущих, может быть, только один баобаб способен расширяться…
Растущий, расширяющийся и углубляющийся, как внутренняя тишина, Бог.
Кто смотрел не на предмет, не на поверхность, а внутрь, в суть, кто открыл неисчерпаемость и бесконечность внешне однозначного предмета, тот поймет этот образ. Бог не однозначен, не конечен, не единичен. Бог есть единство множеств. Внутреннее единство всего бесконечного внешнего множества.
Единый Бог не уничтожает других. Он никого не уничтожает. Он уничтожает только иллюзию отдельности и самодостаточности каждого божества (предела). Он все и всех вмещает, все и всех объединяет в строгой иерархии. В Нем восстают все поверженные, собираются все разрозненные. Это сложнейшая простота и многомерное единство Космоса, в котором «все ризы делившие – спелись»; «криком кричавшие – стихли», «навзничь лежавшие – встали».
Образ рая – самый точный из мыслимого и представимого – поэтический образ рая: торжественный горный амфитеатр, величественные горные уступы – живой образ неисчерпаемости: за слоем – слой.
В эту многомерность неба, многослойность Духа входит Цветаева в своей «поэме Воздуха».
«Не один ведь воздух, над ним другой ведь воздух», – можно было бы сказать ее языком, подступая к этой поэме.
Дверь? Какая? Куда ведущая? Откуда выводящая? Может быть, это дверь, которой обычно и не замечают, просто не знают о том, что из этого обжитого трехмерного пространства есть выход – некая Дверь, за которой – иное, быть может, четвертое, а может быть, и еще другие измерения?..
Итак, вдруг, толчком и остановкой сердца – чувство Двери, ее затихания. «Дверь явно затихла». И в этой тишине – непреодолимое ощущение присутствия.
Кто это?
– Кто там? – говорит хозяин, когда в дверь стучат…
Стука не было. Впрочем, как не было? А стук сердца о стенку грудной клетки?.. Итак, – кто там?
Это первый вопрос всех, читающих поэму. Кто этот гость? Ангел? Кто-то из недавно умерших? Рильке?.. Конечно, вернее всего, Рильке. Но никакого ответа из-за двери не следует. Тишина сгущается. И чувство присутствия тоже сгущается до полной несомненности:
Презрение к чувствам.
Ну да, не чувствами, и не этими внешними пятью, – душа чувствует иначе – всей собой. Никаких внешних примет, подтверждений. Ничего нет. За этим явным, определенным, поделенным на части миром имен, тел, «мужей и жен».
Все затихло. Вся затихла. Транс. Ничего не чувствую, кроме внутреннего пространства, – кроме внутренней целостности:
Душа уже не пытается спрашивать, «кто там». Ей это уже не нужно. А вот читатель поэмы все еще в растерянности спрашивает. И на вопрос этот может быть только один ответ: Никто, но есть.
