Снимай венок живее! Я отдам его
Вот этому.
Снимай живее, висельник!
А вот и нет! Дано мне прорицание.[88]
Да обо мне и сказано, тут спору нет!
И все ж я по приметам испытать хочу,
Подходит ли богиней предреченное.[89]
И вот о чем сперва я вопрошу тебя:
Ходил к какому в детстве ты учителю?
На бойне вразумлен я колотушками.
Что ты сказал? Мутится ум от знаменья. Ну пусть!
Чему ж, скажи, в палестре обучался ты?
Укравши, отпираться с дерзкой рожею.
О Феб Ликийский! Что ты совершил со мной?
И передом, и задом, и колбасами.
Ох, я несчастный! Горе! Я — ничто уже!
Одной держусь надежды, как соломинки.
Одно скажи: а торговал колбасами
Ты у ворот или на рынке, в лавочке?
Нет, у ворот, где торг идет селедками.
Увы! Свершилось богом предреченное!
Катите в дом, катите злополучного!
Другой тебя возьмет, тобой украсится,
Не больше вор, а разве что счастливее.
Зевс Эллинов! Тебе, тебе победы честь!
Привет тебе, победоносный. Помни же:
Тебя я в люди вывел. Дай за то теперь
Твоим мне Фаном[90] стать, судейским писарем.
А мне скажи, как звать тебя?
Агоракрит[91].
За брань на рынке получил я прозвище.
Агоракриту ныне предаю себя.
Теперь увидишь, мой Народ, так тщательно
Тебе служить и стану, что признаешься,
Среди разинян[92] никого нет в ровню мне.
Что краше, чем песнь начиная,[93]
Чем при конце песнопепья,
Петь хвалу
Ристателям коней ретивых?
Полно о Лисистрате!
Полно нам Фуманта бездомного песней
Ядовитой огорчать.
В горючих слезах изливаясь,
И, к луку припав твоему,
От глада спасения просит.
Издеваться над негодным — в этом вовсе нет греха.
В этом честь тому, кто честен, так рассудят мудрецы.
Все же, если тот, кто брани и насмешек заслужил,
Дружен с вами, ради дружбы я не тронул бы его.
Аригнота знает всякий, кто сумеет отличить
Белый день от черной ночи и на лире чистый лад.
Арифрад — подлец. Да, впрочем, брани сам он захотел.
Не простой подлец он (так бы не заметил я его!)
И не расподлец. Придумать и похуже он сумел.
Безобразною забавой губы опозорил он.
Упоенный, увлеченный, все на свете позабыв,
В грязных уличных притонах скверных девок лижет он.
Там же спереди — Эоних, там же сзади — Полимнест.
А кому такой красавец не противен, так уж с тем
Я не стану на попойке пить из кубка одного.
Думой одной я терзаюсь,
Размышляя,
Как ухитряется лопать
Так безбожно Клеоним.
Слух идет, что, в дом богача затесавшись
И налегши на обед,
Он от миски не оторвется никак,
Напрасно хозяева просят:
«У ног твоих молим, уйди,
Почтенный, хоть столу-то дай пощаду».
И одна, других постарше, речь такую повела:
«Не слыхали вы, сестрицы, новых сплетен городских?
Для похода к Карфагену сотню требует из нас
Злополучный полководец, кислый уксус, Гипербол[95]»,
Нестерпимым и ужасным показалось это всем.
Говорит одна (с мужчиной не пришлось еще ей быть):
«Отвратите, боги, нет же! Мной не будет он владеть.
Лучше праздной мне остаться и состариться и сгнить».
«Мною тоже, Волнорезой, что Летаем рождена.
Если ж так Народ захочет, мой совет, в Тесеев храм[96]
Плыть и в храм богинь почтенных и с мольбой обнять алтарь.
Нет, не будет, нами правя, город наш морочить он!
Пусть плывет, куда захочет, хоть к собакам, да один,
Пусть лотки свои свечные в море спустит ламповщик!»
В благоречье священном замкните уста, прекратите допросы и тяжбы!
Пусть закроют суды, что Народ возлюбил, и счастливые новые вести
О, привет тебе, светоч священных Афин! Островов покровитель могучий!
Что за добрую весть ты приносишь? 3ачем ликовать нам на рынках и славить?
Я Народ вам сварил в кипятке и его превратил из урода в красавца.
Где ж теперь он? Скажи! О колдун, о ведун, в изумительных чарах искусный!
Он в фиалковенчанных Афинах живет, в первозданных священных Афинах.
Как увидеть его? Он в уборе каком? И каким ныне стал он, поведай!
Да таким же, как некогда трапезу он с Мильтиадом делил, с Аристидом.[97]
Вы увидите все. Вот уж слышится шум, отворились, скрипя, Пропилеи.
