Я решил перенести свой рассказ в следующую главу. Иногда приходится самым безобидным вещам предпосылать несколько смягчающих строк. Пусть данная глава и будет подготовительной. Это немало, друг мой читатель; сердце, заранее предвидя грядущие испытания, станет неуязвимым, окрепнет, и зло причинит тогда меньше зла. А если и это не поможет, тут уж ничего не поделаешь. Сейчас ты увидишь, в чем моя хитрость: прочитав следующую главу, ты обнаружишь, что содержание ее вовсе не так рискованно, как можно было ожидать.
В понедельник, возвращаясь в семинарию, я увидел на улице, как упала некая сеньора. Полагалось посочувствовать ей или рассмеяться, однако я не сделал ни того, ни другого, ибо (вот это мне и хотелось сказать по-латыни) я увидел белоснежные чулки сеньоры, — она их не запачкала, — и шелковые подвязки, — она их не потеряла. Несколько человек прибежали ей на помощь, но раздосадованная женщина поднялась с земли, отряхнулась, поблагодарила и свернула на соседнюю улицу.
— Вот к чему приводит подражание француженкам с улицы Оувидор, — назидательно заметил Жозе Диас. — Наши девушки должны ходить медленно и степенно, как всегда ходили, без этакого французского тик-ток…
Я почти не слушал его. Чулки и подвязки сеньоры мелькали у меня перед глазами; она снова падала, вставала и уходила. Когда мы достигли перекрестка, я заглянул на другую улицу: женщина шла все той же походкой — тик-ток, тик-ток…
— Она, вероятно, не ушиблась, — предположил я.
— Тем лучше для нее, но она наверняка ободрала себе колени; такая поспешность при ходьбе опасна.
Кажется, он сказал «опасна»; хотя меня больше взволновали слова: «ободрала себе колени». И всю дорогу до семинарии стоило мне встретить на улице женщину, как я жаждал, чтобы она упала; у иных я угадывал туго натянутые чулки и тесные подвязки. Некоторые чулок не носили, но я представлял их себе в чулках… Или даже… Все возможно…
Я перемежаю рассказ многоточиями, чтобы дать представление о своих смутных и беспорядочных мыслях. Меня бросило в жар, походка стала неверной. Первый час занятий в семинарии был невыносим. Рясы, похожие на женские платья, напоминали мне об упавшей сеньоре. Мне представлялось, что все женщины, встреченные на улице, падали и показывали лазоревые подвязки; да, именно лазоревые. По ночам мне снились кошмары. Какие-то чудовищные существа с дьявольской ловкостью кружились вокруг меня, тик-ток… Я просыпался, стремясь отогнать их заклинаниями, но только я засыпал, они возвращались и, взявшись за руки, кружились вокруг меня или, взвившись в воздух, вскидывали ноги у меня над головой. Так длилось до рассвета. Я больше не спал и твердил «Отче наш», «Богородицу» и «Верую»; однако, поскольку я пишу только правду, должен признаться, — не раз прерывал я свои молитвы, чтобы проследить за удаляющейся женской фигурой, тик-ток… Потом снова погружался в молитву и продолжал как будто с того же места, где остановился, хотя последняя фраза никак не вязалась с предыдущей.
Утром стало еще хуже, и тогда я сделал попытку побороть зло, но совсем разделаться с ним мне не хотелось. Знатоки Священного писания догадываются, о чем идет речь. Не в силах отказаться от соблазнительных картин, я прибегнул к сговору между совестью и воображением; раз женские образы — воплощения пороков, значит, созерцание их — лучший способ закалить характер и подготовить себя к суровым жизненным битвам. Я не уточнял и не формулировал этого на словах; соглашение было заключено с некоторым отвращением, но все же заключено. В течение многих дней я сам вызывал видения, дабы укрепить волю; и не отгонял их, пока они сами не удалялись от меня.
Есть такие воспоминания, которые не оставляют нас в покое до тех пор, пока мы не поделимся ими с кем-нибудь. Один древний мыслитель говорил: остерегайтесь гостей, имеющих хорошую память. В жизни много таких гостей, я тоже оказался одним из них, хотя память у меня не такая уж блестящая: и доказательство тому, что я никак не припомню имя этого мыслителя.
Нет, моя память совсем не хороша. Ее можно сравнить с человеком, прожившим всю жизнь на постоялых дворах и не запомнившим ни лиц, ни имен постояльцев. Лишь у того, кто провел жизнь в кругу семьи с ее незыблемыми обычаями и порядками, среди одних и тех же лиц, все это навеки врезается в память. Как я завидую людям, которые до сих пор не забыли цвета своих первых штанов. Я не помню цвета тех, которые надевал вчера. Осмелюсь лишь утверждать, что они не желтые, ибо я ненавижу этот цвет; но даже такую вещь мне легко забыть или перепутать.
