Однако лучше забыть, чем перепутать; и вот почему: в путаной книге ничего не поправишь, а в книгу с пропусками можно вставить что угодно. Перелистывая подобную книгу, я ничуть не огорчаюсь. Дочитав последнюю страницу, я закрываю глаза, и перед моим мысленным взором всплывает то, что отсутствовало в книге. Сколько замечательных мыслей осеняет меня тогда! Какие глубокие размышления! Реки, горы, церкви возникают передо мной; генералы выхватывают шпаги, лежавшие в ножнах, горнисты извлекают звуки, дремавшие в металле, — все приходит в движение самым неожиданным образом.
И все это, оказывается, не вошло в книгу, дорогой читатель. Так заполняю я пробелы в чужих произведениях. Так можешь и ты заполнить пробелы в моей книге.
Когда же мне в руки попал «Панегирик святой Монике», я добавил к нему не похвалы святой Монике, а то, что не имело к ней ни малейшего отношения. А именно — недописанный сонет, семинариста Эскобара и, наконец, чулки и подвязки дамы, упавшей на улице. Много воспоминаний навеяли мне пожелтевшие страницы опуса, как ты увидишь дальше, читатель.
Драгоценный опус сам по себе никуда не годился. Однако скажите, разве нужны кому-нибудь старые ночные туфли? А между тем пара изношенных и рваных туфель часто хранит живое тепло человеческих ног, напоминая, что кто-то надевал их утром, вставая с постели, или снимал вечером, ложась спать. Если сравнение мое не подходит, ибо туфли все-таки непосредственно соприкасались с чьими-то ногами, можно привести в пример другие предметы, вызывающие в памяти определенные образы — камни мостовой, дверь дома, свист, песенку разносчика сладостей, подобную той, о которой я рассказывал в главе XVIII. Кстати, описывая крик разносчика, я расчувствовался, разыскал мелодию, записанную моим приятелем музыкантом, и поместил ноты в конце главы. Но потом я снова укоротил главу, ибо когда я показал ноты другому музыканту, он искренне признался мне, что мотив не вызывает у него грусти и тоски о прошлом. Чтобы подобного не случилось с прочими знатоками музыки, которые вполне могут оказаться моими читателями, я решил не вводить издателя в лишние расходы на гравюру. Как видите, песенки я не поместил, да и не собираюсь этого делать. Ведь напев разносчика сладостей, а равно и семинарский опус напоминают события прошлого лишь тому, кто в свое время их пережил, — остальным они ничего не говорят.
Но продолжим рассказ о том, что воскресили в моей памяти пожелтевшие страницы.
Я вспоминаю первые дни разлуки; тяжело и смутно было у меня на душе, не помогали ни утешения священников и семинаристов, ни приветы от матери и дяди Косме, которые передавал мне Жозе Диас.
— Дома все скучают, — признавался он, — но больше всех тоскует та, у кого самое нежное сердце. Как по-твоему, кто это? — спросил он, выразительно глядя на меня.
— Конечно, мама, — догадался я.
Жозе Диас горячо пожал мне руку и принялся описывать грусть моей матери; имя «Бентиньо» не сходило у нее с языка. Приживал поддакивал ей и не упускал случая вставить словечко о достоинствах, коими одарил меня господь; тогда мать приходила в неописуемое волнение, как и дядя Косме. Приживал рассказывал об этом со слезами умиления на глазах.
— Вчера произошел интересный случай. Когда я сказал превосходнейшей своей госпоже, что бог даровал ей не сына, а ангела небесного, доктор растрогался и, чтобы сдержать слезы, отпустил насмешливую шутку по моему адресу. Донья Глория, разумеется, всплакнула украдкой. На то она и мать! Какое любвеобильнейшее сердце!
— Но, сеньор Жозе Диас, скоро ли я уеду отсюда?
— Предоставь это мне. Я сам мечтаю о путешествии в Европу — но оно может осуществиться через год или через два, в тысяча восемьсот пятьдесят девятом или в тысяча восемьсот шестидесятом году…
— Так поздно?
— Конечно, неплохо уехать пораньше, но дай срок. Имей терпение, учись, ты ведь ничего не потеряешь, научившись здесь чему-нибудь; к тому же, если ты и не станешь священником, жизнь в семинарии принесет тебе пользу; лучше войти в мир, будучи помазанным священным елеем теологии.
При этих словах — помню ясно, словно дело происходило вчера, — глаза Жозе Диаса так засверкали, что я испугался. Упиваясь своим красноречием, он опустил голову и некоторое время стоял неподвижно, затем уставился на стену, окружавшую дворик; с трудом оторвав взор от стены, он осмотрелся. Приживал уподобился Гомеровой корове, которая ходила и мычала вокруг новорожденного теленка. Я не успел осведомиться о причине его странного поведения: к нам приближались два преподавателя, гулявшие по двору. Жозе Диас почтительно поздоровался с ними и спросил о моих успехах.
— Трудно пока ручаться, — сказал преподаватель теологии, — но, по-видимому, он будет на хорошем счету.
