Да, я нашел тогда, что он очень мил, и не отрицаю этого даже теперь, несмотря на время, прошедшее с тех пор, на все случившееся потом и на некоторое сострадание к мыши; он был очень мил. Мне нетрудно сказать это; природу надо любить без предубеждений, не замечая в ней недостойного. Люби мышь, но люби и кошку. Я даже подумывал заставить их жить в мире друг с другом, но они оказались неуживчивыми. Одна грызет мои книги, другая предпочитает мясо, украденное с моего стола. Однако не такое это большое преступление, и я их прощаю, раз уж простил щенка, причинившего мне куда больше неприятностей. Сейчас я поскорее расскажу об этом.
Это произошло, когда родился Иезекиил; Капиту была еще совсем слаба, Санша ухаживала за ней, а собаки под окнами лаяли всю ночь напролет. Я обращался к властям, но с таким же успехом мог бы обратиться к тебе, читатель. Мне пришло в голову самому расправиться с собаками: купив яду и приказав сделать три шарика из мяса, я сам положил в них отраву. В час ночи я вышел из дома; ни жена, ни Санша не могли заснуть из-за возни собак. Увидев меня, два пса бросились бежать, а один остался невдалеке, словно поджидая меня. Я направился к нему, свистя и щелкая пальцами. Щенок, видя мое дружелюбное отношение, потявкал и замолк. Он подошел ко мне, тихонько виляя хвостом, — это заменяет собакам улыбку; я уже держал в руке отравленные мясные шарики и собирался бросить их ему, но такое выражение приязни заставило меня опустить руку: охваченный жалостью, я спрятал шарики в карман. Читатель, наверное, заподозрил, что пес умолк, почуяв запах мяса. Возможно; для меня было важно другое — не подозревая во мне коварства, он доверился мне, и это спасло ему жизнь.
Не таков был Иезекиил. Вряд ли стал бы он приготовлять отравленные шарики, но если бы взялся за это, обязательно довел бы дело до конца. Однако скорее всего мальчик погнался бы за собаками с камнями. А подвернись ему палка, поколотил бы их палкой. Капиту беспокоили воинственные наклонности сына.
— Он не похож на нас с тобой, мы люди тихие, — сказала она однажды, — наверное, мальчик пошел в моего папу, говорят, он был такой в детстве.
— Да, Иезекиил настоящий мальчишка, — ответил я, — но я заметил у него один недостаток, он любит передразнивать других.
— Что значит — передразнивать?
— Он подражает жестам, манерам и позам тетушки Жустины и Жозе Диаса, походку перенял у Эскобара, манеру смотреть…
Капиту долго молчала, изредка поглядывая на меня, наконец она заявила, что необходимо отучить сына от этой привычки. Теперь и она припоминает его вечные проказы, правда, ей казалось, что он изображает других без злого умысла, просто из любви к подражанию, как бывает и со взрослыми людьми, перенимающими чужие манеры; но если это зашло слишком далеко…
— Не стоит наказывать его. Он и сам исправится.
— Хорошо, посмотрим. Ты тоже гримасничал, когда сердился.
— Именно когда сердился. Это была детская месть.
— Не нравятся мне его проделки.
— А я тебе тогда нравился? — спросил я, похлопывая ее по щеке.
В ответ Капиту улыбнулась нежно и насмешливо, такой улыбкой, какую ни описать, ни изобразить нельзя; затем она протянула руки и положила их мне на плечи; руки ее были так прекрасны, что казались (избитое сравнение!) ожерельем. Я тоже положил ей руки на плечи и пожалел, что поблизости не оказалось скульптора: он запечатлел бы нашу позу в мраморе. Правда, слава выпала бы на долю ему одному. Когда фигура или группа получается удачно, никому и дела нет до модели, всех интересует только произведение искусства, и для всех оно произведением искусства и остается. Но это не важно, — все равно мы бы знали, что изобразили нас.
Кстати, ты вправе спросить меня, читатель, помня мою ревность к Капиту, не изменился ли я после рождения сына. Увы, нет. Малейшее проявление неудовольствия моей супруги причиняло мне боль, достаточно было вскользь брошенного слова, какого-нибудь каприза или просто равнодушия с ее стороны. Я ревновал ко всему и ко всем. К соседу, к партнеру по танцам; любой мужчина, молодой или старый, внушал мне страх и подозрения. Капиту очень нравилось, когда ею любовались, а для этого необходимо глядеть на других (так сказала мне однажды некая сеньора), иначе не увидишь, смотрят на тебя или нет.
