Но больше всего терзался я жаждой иметь сына, пусть самого жалкого и худого, зато своего собственного. Видя дочь Эскобара и Санши, — ее звали ласково «Капитузинья» в отличие от моей жены, ибо девочке при крещении дали то же имя, — мы страшно им завидовали. Это была забавная и толстенькая болтушка. Родители, как им и полагается, с восторгом рассказывали о ее проделках и смешных словечках, а мы с Капиту по дороге домой вздыхали и мысленно просили небо не карать нас…
…Но зависть умерла, родилась надежда, и не замедлил явиться плод этой надежды, здоровый и красивый ребенок.
Трудно описать мое ликование, когда он появился на свет; никогда я не испытывал такого восторга. Счастлив я был безумно. На улице я не пел лишь по застенчивости, а дома боялся побеспокоить выздоравливающую Капиту. Я не свалился без сил только потому, что, наверное, существует бог, покровительствующий молодым отцам. Уходя на службу, я думал о малыше; вернувшись, глядел на него не отрываясь, спрашивал, почему он так дорог мне, откуда он взялся и прочие глупости, приходившие на ум. Я даже проиграл несколько процессов в суде из-за невнимательности.
Капиту относилась не менее нежно и к нему и ко мне. Взявшись за руки, мы глядели на сына и разговаривали о нас самих, о нашем прошлом и будущем. Наиболее таинственными и волшебными были часы кормления грудью. Глядя на своего ребенка, сосущего молоко матери, наблюдая таинство природы, необходимое для поддержания жизни существа, которое волею судьбы появилось на свет благодаря нашей любви и постоянству, я приходил в состояние, которое не могу и не стану описывать, боясь что-нибудь напутать.
Опустим подробности. Незачем, например, рассказывать о заботливости моей матери и Санши: первое время они проводили с Капиту дни и ночи. Я отказывался от услуг Санши; но она ответила мне, что я ничего не понимаю в этом деле; а кроме того, Капиту еще до замужества ухаживала за ней на улице Инвалидов.
— Разве вы не помните, как приходили к ней туда?
— Конечно, помню, но как же Эскобар…
— Не беспокойтесь, я буду обедать у вас, а к вечеру возвращаться на улицу Андараи́; дней через восемь Капиту оправится. Сразу видно, ты впервые стал отцом, — сказал Эскобар.
— Но ведь и ты не лучше; где же ваш второй ребенок?
Так мы подшучивали друг над другом. Теперь, когда я замкнулся в самом себе, стал затворником — я не уверен, в ходу ли еще шутки. Эскобар обедал с нами, а к ночи уходил домой. Под вечер мы с ним прогуливались по набережной или в Городском саду; он занимался своими подсчетами, а я мечтал. Сын представлялся мне врачом, адвокатом, негоциантом, я устраивал его в различные университеты, определял на службу в банки и даже примирился с мыслью, что из него выйдет поэт. Думая о возможности политической карьеры, я решил, что он будет великим оратором.
— Вполне вероятно, — подхватил мой приятель, — кто ему мешает стать Демосфеном.
Эскобар часто выслушивал мои ребяческие рассуждения и тоже строил планы на будущее. Он предложил женить нашего сына на своей дочке. Несомненно, дружба существует; она руководила мною, когда я крепко сжал руку Эскобара, услышав его слова; она безмолвно скрепила наш договор; сердце мое сильно билось, и я не сразу смог заговорить от волнения. Я предложил воспитывать детей вместе и дать им одинаковое образование.
Мне хотелось, чтобы крестным отцом малыша был Эскобар, а крестной матерью — моя мать. Но дядя Косме расстроил эти замыслы. Увидев ребенка, он воскликнул:
— Ну-ка, прими благословение от твоего крестного, плутишка. — И, повернувшись ко мне, добавил: — Не отказывай мне в этой чести и назначь крестины поскорее, пока болезнь меня не прикончила.
Я потихоньку рассказал это Эскобару, прося его извинить меня; он ничуть не обиделся. Мало того, он предложил устроить у него завтрак после крещения; так мы и сделали. Я задумал отложить церемонию, полагая, что, быть может, дядя Косме раньше скончается от своей болезни, но та, по-видимому, решила взять его измором. Ничего не оставалось, пришлось отнести младенца в купель; его назвали Иезекиилом, как и Эскобара; я желал хоть этим загладить свою вину перед другом.
В начале предыдущей главы Иезекиил еще не родился; в конце ее он стал верным католиком. А в этой главе моему Иезекиилу уже исполнилось пять лет. Это был красивый паренек с такими беспокойными светлыми глазами, словно он собирался очаровать всех соседних девушек.
Иезекиил был единственным сыном, — другого мы и не ожидали, — у нас был только он, один и единственный, поэтому нетрудно понять, какими заботами его окружали, сколько ночей мы проводили без сна, как тревожились, когда у него резались зубы или поднималась температура. Разумеется, мы делали для него все необходимое. Я бы и не упоминал об этом, но есть такие непонятливые читатели, что приходится им подробно растолковывать все да еще кое-что в придачу. Об этом и пойдет речь дальше.
