Врач подтвердил слова Валентина.
А тот добавил, что его секунданты уже обо всем договорились с секундантами Эрнесто, и те, и другие в курсе дела. Дуэль состоится через несколько минут.
— Ах, мне не верится!
— Клянусь… клянусь вот этой прелестной головкой…
И Валентин, склонившись к дивану, нежно поцеловал жену в лоб.
— А если б он тебя убил! — прошептала она.
И Валентин увидел, как по щекам ее покатились две слезинки. Ну чего еще желать мужу?
— Есть способ окончательно удостовериться в том, что это шутка, — вмешался врач. — Пусть принесут пистолеты.
Кларинья встала и прошла в другую комнату, окна которой выходили в сад. Там уже собрались остальные дамы.
Принесли пистолеты. Их зарядили у Клариньи на глазах и затем выстрелили из того и другого, дабы хозяйка дома убедилась, что они разряжены и дуэль не настоящая.
Валентин спустился в сад. Вышли секунданты с пистолетами. Женщины, также предупрежденные о характере предстоящей дуэли, остались в комнате, откуда был виден специально освещенный гирляндами лампочек сад.
Отмерили шаги, каждому из соперников вручили пистолет.
Эрнесто, у которого до той минуты был какой-то отрешенный вид, как только увидел в руке противника пистолет, задрожал всем телом, хотя у него был точно такой же и секунданты сказали, что оба заряжены.
Валентин стал целиться. А Эрнесто, как ни силился, не мог поднять руку. От волнения. И он сделал знак Валентину, чтобы тот подождал, вытащил платок и отер пот со лба.
Страх его еще более усилился, когда он услышал такие слова:
— Убитого мы закопаем тут же, в саду…
— Да, конечно. Уже послали копать могилу.
— Пусть выроют поглубже!
Один из секундантов начал считать до трех, хлопая в ладоши. При первом хлопке Эрнесто вздрогнул, после второго опустил руку, а когда ему напомнили, что надо прицелиться и при третьем хлопке стрелять, он выронил пистолет и протянул руку противнику.
— Я предпочитаю дать вам другое удовлетворение. Признаю, что я был неправ!
— Как? Вы предпочитаете?.. — хором воскликнули все.
— У меня есть причины не рисковать жизнью, — пояснил Эрнесто, — и я признаю, что был неправ.
На этом инцидент, казалось, был исчерпан. И тут раздался чей-то смех, мелодичный женский смех, но для Эрнесто он прозвучал как похоронная музыка, ибо смеялась Кларинья. Все обернулись к ней. Она взяла оба пистолета, прицелилась в Эрнесто и нажала на курки.
Теперь захохотали все.
Лицо Эрнесто покрылось страшной бледностью. Стало восковым.
Кларинья отшвырнула пистолеты и бросилась в объятия Валентина.
— Так ты, милый, даже со смертью шутки шутишь?
— Да, дорогая, но во имя любви!
Через несколько дней Эрнесто уехал путешествовать и в Рио-де-Жанейро никогда уже не возвратился.
А Валентин и Кларинья прожили жизнь в любви и согласии, у них родилось много детей.
Мы немного повздорили с моей избранницей сердца, и вот как-то вечером оказался я один на улице, не зная куда себя девать и не имея даже намерения поразвлечься, что весьма помогает в подобных случаях. Идти домой не хотелось, ибо это означало бы вступить в сражение с одиночеством и задумчивостью — двумя подругами, всегда готовыми подвести черту под любой размолвкой влюбленных.
Давали какой-то спектакль в театре Сан-Педро. Я даже не поинтересовался, что за пьеса; вошел, купил билет и сел на свое место как раз в тот момент, когда занавес уже взвился перед началом первого акта. И он обнадеживал, первый акт: начинался с убийства и заканчивался судом присяжных. Была там и девочка, не знавшая ни отца, ни матери, и ее похищал некто, закутанный по уши в плащ, в ком заподозрил я одного из этих безвестных родителей. Говорилось как-то смутно о каком-то маркизе, путешествующем инкогнито, и уже выглядывало из-за угла второе и скорое убийство, предметом какого намечалась на сей раз старая маркиза. Первый акт закончился под гром аплодисментов.
Едва опустился занавес, как начался обычный гомон; зрители клали программки на свои кресла и выходили подышать воздухом. Я, сидевший, к счастью, в таком месте, где никто мне не мог помешать, вытянул ноги и уперся взглядом во второй занавес, на котором вскоре, без особых усилий с моей стороны, появился разъяренный лик моей владычицы сердца, взирающий на меня с глухой угрозой.
— Каково ваше мнение о пьесе, сеньор Амарал?
Я обернулся в ту сторону, откуда услышал свое имя. Слева от меня сидел какой-то человек, преклонного уже возраста, одетый в военный мундир, и приветливо мне улыбался.
— Вы удивляетесь, что мне известно ваше имя? — спросил незнакомец.
— В самом деле, — отозвался я. — Что-то не припомню, где я вас видел.
— А вы меня никогда и не видели: я только сегодня приехал из Рио-Гранде-до-Сул. Я и сам никогда вас не видел и тем не менее признал сразу.
— Догадываюсь, — отвечал я. — Говорят, что я очень похож на моего отца. Вы, верно, знали его?
— Еще бы! Мы были товарищи по оружию. Полковник Амарал и капитан Мендонса считались в войсках примером верной дружбы.
— Теперь я припоминаю, что отец много рассказывал мне о капитане Мендонсе.
— Так вот, это я.
