— Он очень тепло о вас говорил; считал, что вы были лучшим и самым верным его другом.
— Полковник был несправедлив, — сказал капитан, доставая табакерку, — я был больше чем самый верный, я был его единственный верный друг. Но ваш отец отличался осторожностью и не хотел, видимо, никого обидеть. Он был немного слабохарактерный, ваш отец; единственная наша с ним ссора возникла из-за того, что я как-то вечером назвал его простаком. Полковник вскипел, но в конце концов убедился… Хотите понюшку?
— Благодарствую.
Меня несколько удивило, что самый верный друг моего отца выказал такое неуважение к его памяти, и я усомнился, так ли уж крепка была эта их армейская дружба. Утвердило меня в этом сомнении и то, что отец, рассказывая о капитане Мендонсе, говорил, помнится, что это превосходнейший человек, но только… «у него одной какой-то клепки не хватает».
Я понаблюдал за капитаном, пока он вдыхал свой табак и стряхивал носовым платком с рубашки классическую и дозволенную каплю. Это был человек видной наружности, военной выправки, с блуждающим каким-то взглядом и с бородою от виска до виска, проходящей под подбородком, как полагается уважающему себя военному. Платье на нем было с иголочки, и вообще старый капитан имел вид человека, незнакомого с тяготами жизни.
Черты его не лишены были гармонии; однако этот смутный взгляд и густые, нависшие брови придавали его лицу неприятное выражение.
Мы разговорились о прошлом. Капитан рассказал мне о военной кампании против Росаса и об участии, какое они с отцом в ней принимали. Рассказ его отличался красочностью и живостью; он припоминал множество разных эпизодов, приводя весьма забавные подробности.
Минут через двадцать публика начала тревожиться из-за длительности антракта и оркестр каблуков исполнил симфонию нетерпенья.
Именно в этот момент к капитану приблизился какой-то человек и пригласил его зайти к себе в ложу. Капитан хотел отложить это до второго антракта, но человек настаивал, так что капитан в конце концов согласился и, пожимая мне руку, сказал:
— Скоро вернусь.
Я вновь остался один; каблуки уступили место скрипкам, и через несколько минут начался второй акт.
Поскольку все это меня не очень занимало, я устроился поудобней в кресле и с закрытыми глазами стал слушать монолог главного героя, сокрушающий сердца и грамматику.
Через короткое время вернул меня к действительности голос капитана. Я открыл глаза и увидел его стоящим у моего кресла.
— Знаете что? — сказал он. — Я иду ужинать. Хотите составить мне компанию?
— Не смогу; прошу меня извинить, — ответил я.
— Не принимаю никаких извинений; вообразите, что я — полковник и говорю вам: «Малыш, пошли ужинать!»
— Но дело в том, что я жду…
— Никого вы не ждете!
Подобный диалог стал уже порождать шепотки вокруг нас с капитаном. Ввиду такого настойчивого гостеприимства я счел разумным принять приглашение, чтоб не продолжать спор на публике и не вызвать еще более резкой ее реакции.
Мы вышли вместе.
— Для такого юнца, как вы, — сказал капитан, — время ужина, конечно, еще не настало; но я старик и к тому ж военный.
Я не откликнулся на эту реплику.
По правде сказать, я не стремился досмотреть спектакль. Единственное, к чему я стремился, — это как-то убить время. И хотя капитан не внушал мне особой симпатии, его учтивость по отношению ко мне и то обстоятельство, что он был боевым товарищем моего отца, делали его общество в данный момент приемлемей для меня, чем любое другое.
К этим мыслям прибавилось и то, что жизнь моя в последнее время протекала весьма однообразно, и забава с капитаном Мендонсой могла заполнить хоть одну ее страницу новым содержанием. Я говорю «забава», потому что во взгляде и мимике нового моего знакомца было нечто от эксцентрика и оригинала. А наткнуться на оригинал среди стольких скучных копий, какими переполнена человеческая жизнь, — согласитесь, это ли не удача?
И пошел я, следовательно, ужинать с капитаном, который не умолкал всю дорогу, вырывая из моих уст лишь редкое односложное восклицание.
Через несколько минут мы остановились перед старым и темным домом.
— Войдем, — сказал Мендонса.
— Что это за улица? — спросил я.
— Как, вы не узнаете? Где вы забыли вашу голову?! Это же улица Гуарда-Велья.
— А-а!..
Старик постучал три раза; через несколько секунд дверь заскрипела на своих петлях и мы оказались в сыром и темном коридоре.
— Что ж ты свет не несешь? — спросил Мендонса кого-то невидимого.
— Поторопился.
— Ладно; запри дверь. Дайте мне руку, сеньор Амарал; здесь несколько неудобно, но наверху нам будет лучше.
Я протянул ему руку.
— Что-то вы дрожите, — заметил капитан Мендонса.
Я и правда дрожал; в первый раз за все это время мелькнуло у меня подозрение, что этот якобы друг моего отца на самом деле какой-нибудь мошенник и что я попался в ловушку, как последний дурак.
Но отступать было поздно; малейшее проявление страха ухудшило бы дело. Поэтому я отвечал веселым голосом:
— А вы думаете, что можно не дрожать, входя в такой коридор, который, вы уж извините, словно ведет в самый ад?
