К несчастью (все было против двух отцов), сердце Серафины, как и Жоана Агиара, было занято: Серафина любила другого. Сказать об этом отцу она не осмелилась, а матери призналась. Мать не одобрила, но и не отвергла ее выбора, потому что во всем полагалась на мужа, которому и рассказала о признании дочери.
— Это просто безумие, — воскликнул дезембаргадор. — У этого молодого человека (избранника) доброе сердце, отличная карьера, но для него карьера прежде всего, и потом… мне кажется, он несколько легкомыслен.
Серафина долго плакала, узнав мнение отца, однако тот ничего не узнал про эти слезы, а если бы и узнал, то все равно не изменил бы своего намерения. Ведь, принимая решение, серьезный человек не должен его менять из-за каких-то женских слез и тем самым ставить себя в смешное положение. К тому же упорство — это свидетельство характера, а дезембаргадор был и хотел быть человеком с характером. Из этого следует, что Серафина плакала понапрасну и что, только преступив законы послушания, могла она осуществить то, к чему влекло ее сердце.
Как же она поступила? Решила выждать.
— Когда отец увидит мое постоянство, — думала Серафина, — он согласится выдать меня за того, кого я люблю.
Сказав это, она стала вспоминать подруг, с которыми случилось то же самое и которые терпением и упорством одолели родителей. Чужой пример вдохновил ее; она решила быть стойкой.
К тому же у дочери дезембаргадора была еще одна надежда: сын комендадора мог жениться на другой, в этом не было ничего невозможного или невероятного.
Так что с Жоаном Агиаром ей следовало быть крайне сдержанной и не подавать ему никаких надежд, иначе ситуация грозила стать рискованной и привести к победе отца. Серафина, однако, не знала, что те же мысли одолевали и Жоана Агиара, и потому он старался быть с нею холодным.
Однажды, когда обе семьи находились в Андараи́ в усадьбе комендадора, случилось так, что Серафина и Жоан Агиар оказались в тополиной аллее в тот самый момент, когда там никого не было. Оба испытали неловкость от встречи, которой хотели бы избежать всей душой, но это было невозможно, да и некрасиво.
Жоан Агиар решил поздороваться и пройти мимо, словно бы погруженный в размышления. Однако он перестарался и, не заметив лежавший на дороге тростник, споткнулся и упал.
Девушка шагнула к нему, когда Жоан поспешно поднимался.
— Вы ушиблись? — спросила она.
— Нет, дона Серафина, не ушибся, — отвечал он, отряхивая платком колени и руки.
— Папа без конца бранит управляющего, но все без толку.
Жоан Агиар поднял тростник и зашвырнул его в бамбуковые заросли. Тем временем к ним приближался молодой человек — один из гостей, и Серафина несколько смутилась при его появлении, но не потому, что он подошел, а потому, что застал ее за беседой с бакалавром. Проницательная читательница уже догадалась, что это был возлюбленный Серафины; и Жоан Агиар, не менее проницательный, чем читательница, догадался о том же самом.
«Тем лучше», — подумал он.
Раскланявшись с девушкой и молодым человеком, Жоан пошел прочь, но тут Серафина любезно его окликнула.
— Вы не составите нам компанию? — спросила она.
— С удовольствием, — помедлив, ответил Жоан Агиар.
Серафина подала знак возлюбленному, чтобы тот не волновался, и теперь уже втроем они продолжали беседовать о вещах, не имеющих особого отношения к нашей истории.
Впрочем, нет, кое-что важное, о чем я не могу не упомянуть, все-таки было.
Таварес, возлюбленный дочери дезембаргадора, не понял, что Серафина пригласила на прогулку сына комендадора только для того, чтобы родители не застали ее наедине с возлюбленным, — ведь это могло осложнить ситуацию. Есть влюбленные, которым нужно все объяснить; Таварес был из их числа. Умный и догадливый во всех прочих делах, тут он оказался настоящим тупицей.
Вот почему на лице Тавареса, выражение которого уже не было безоблачным, разыгралась целая буря, когда он услыхал приглашение Серафины. Это также не укрылось от бакалавра.
— А знаете, доктор Агиар упал! — сказала Серафина, глядя на Тавареса.
— Как?
— Ничего страшного, — отвечал бакалавр, — я нисколько не ушибся; скорее… это было нелепо.
— Ну нет! — запротестовала девушка.
— Упавший всегда выглядит нелепо, — снова произнес Жоан Агиар непререкаемым тоном. — Могу вообразить, что меня ожидало, будь я…
— Кем? — поинтересовалась Серафина.
— Вашим возлюбленным.
— Что за странная мысль! — воскликнула Серафина.
— Ну почему же странная? — заметил Таварес, иронически усмехаясь.
Серафина испуганно опустила глаза.
Жоан Агиар, смеясь, ответил:
— На свете нет ничего невозможного, но такое вряд ли возможно.
Серафина бросила осуждающий взгляд на возлюбленного и с улыбкой обернулась к бакалавру.
— Вы ведь не хотели меня обидеть, правда?
— О! Как можно? Я хотел сказать…
— Сюда идет Сесилия! — сообщила возникшая в конце аллеи младшая сестренка Серафины.
Серафина, смотревшая на сына комендадора, заметила, как он вздрогнул, и улыбнулась. Бакалавр поглядел в ту сторону, откуда вскоре появилась дама его сердца. Дочь дезембаргадора наклонилась к Таваресу и шепнула ему:
— Вот то, из-за чего он так сказал.
