На это решение натолкнули меня факиры. Как известно читателю, факир проводит целые дни, созерцая кончик собственного носа с единственной целью увидеть божественный свет. Вперив взгляд в кончик своего носа, он отрешается от окружающего, упиваясь неведомым, познает неощутимое, отрывается от земли, растворяясь в эфире. Отрешение от мира путем созерцания кончика носа есть наиболее возвышенное свойство души, и оно доступно не одному только факиру. Любой человек может узреть божественный свет, сосредоточившись на кончике собственного носа; подобное созерцание, имевшее своей целью подчинение вселенной одному носу, и составляет основу общественного равновесия. Если бы носы занялись созерцанием друг друга, род человеческий не продержался бы и двух веков; мы не пошли бы далее первобытных племен.
Я уже слышу возражение читателя: как это можно, говорит он, ведь никто никогда не видел, как люди смотрят на кончик своего собственного носа.
Упрямый читатель, тебе, наверное, никогда не доводилось угадывать мысли шляпника. Шляпник входит в шляпную лавку. Это — лавка его конкурента, открытая всего два года назад, — тогда в ней было две витрины, сейчас их четыре, а будет, вероятно, шесть или восемь. В витринах выставлены шляпы конкурента; в двери входят покупатели конкурента; шляпник сравнивает лавку конкурента со своей: у него всего две витрины, и его шляпы не пользуются таким спросом, а ведь стоят они столько же. Шляпнику обидно, он уходит, задумчиво глядя под ноги или в пространство; он ломает себе голову, пытаясь найти причину чужого процветания и собственного упадка; ведь он как шляпник намного лучше того, другого шляпника… Тут-то его глаза и устремляются на кончик носа.
Итак, миром движут две основные силы; любовь, производящая людей на свет, и нос, подчиняющий себе вселенную. Размножение и равновесие.
— Из Сан-Пауло приехала моя кузина Виржилия со своим мужем, Лобо Невесом, — сказал Луис Дутра.
— А!
— Я только сегодня кое-что о тебе узнал, повеса…
— Что же?
— Ты чуть было на ней не женился…
— Фантазии моего отца. Кто тебе сказал?
— Она сама. Мы говорили о тебе, она мне и рассказала.
На другой день, выйдя из типографии Планшера на улицу Оувидор, я издали заметил ослепительную красавицу. Это была Виржилия; я не сразу узнал ее, так она изменилась. Природа и искусство сделали ее красоту совершенной. Мы поздоровались; Виржилия прошла мимо; они с Лобо Невесом сели в ожидавшую их карету; я был потрясен.
Через неделю мы встретились на балу и, кажется, обменялись двумя-тремя ничего не значащими словами. Через месяц — на другом балу, который давала некая сеньора, украшавшая салоны во времена Педро I[47] и не желавшая лишить того же украшения салоны времен Педро II[48]. Мы отнеслись друг к другу внимательнее, мы беседовали и танцевали вальс. Что может сравниться с вальсом? Не скрою, что, заключив в объятия гибкий стан Виржилии, я испытал странное чувство — так, верно, чувствует себя человек, которого обокрали.
— Жарко, — сказала она, когда мы кончили танец. — Пойдемте на террасу.
— Нет, вы можете простудиться. Выйдем в другую комнату.
В другой комнате сидел Лобо Невес. Он принялся хвалить мои политические статьи, прибавив, что не говорит о моих стихах лишь потому, что ничего не понимает в поэзии. Зато статьи казались ему глубокими по мысли и блестящими по стилю. Я отвечал с такой же выспренней любезностью, и мы расстались, чрезвычайно довольные друг другом.
Недели через три я получил от него приглашение на семейный вечер. Как только я вошел, Виржилия обратилась ко мне с чрезвычайно лестными словами:
— Сегодня вы будете танцевать со мной вальс.
У меня была репутация отличного танцора; не удивительно, что она предпочитала меня другим. Мы прошли тур, потом еще тур. Книга погубила Франческу да Римини [49], нас с Виржилией погубил вальс. Помнится, вальсируя, я крепко сжал ей руку, и она, будто в забывчивости, не отняла ее. Мы кружились, обнявшись, на глазах у всех, и все кружились, обнявшись… Это было как сон.
«Моя!» — подумал я, передавая ее следующему партнеру, и в продолжение вечера мысль эта все глубже всверливалась в мой мозг. Именно всверливалась, как бурав, что, кстати, гораздо действеннее, чем, скажем, удары молота.
— Моя! — говорил я себе, стоя у дверей своего дома и собираясь войти.
Тут судьба, или случай, или что бы там ни было, решив, по-видимому, дать пищу моему собственническому инстинкту, устремила мой взор на какой-то круглый желтый предмет, блестевший у меня под ногами. Это была золотая монета достоинством в полдублона.
— Моя! — повторил я, смеясь, и сунул монету в карман.
