Лита слушал и не хотел верить, его снедала тоска. Ласковая, чуть загрубевшая от домашней работы рука тронула его за подбородок. Луис Мигел поднял глаза: лицо Наниньи все еще было грустным, но, казалось, это последние отзвуки грозовой бури, бушевавшей в ее сердце, — скоро вновь появится улыбка и засияет ярче прежнего. И он проникся твердой уверенностью — никто и ничто не сможет помешать им: ни отец Мониз, ни семинарист, ни слепая любовь его матери. Никто не сможет их разлучить — поклялся он Нанинье. На губах ее вновь заиграла улыбка, голос же по-прежнему был еле слышен. Но не скорбь безнадежности звучала в нем, а грустная мудрость птицы, которая ни на миг не забывает, что она в тесной клетке, однако, чтобы не умереть от тоски, поет и в неволе.
— Нет, все пойдет прахом, Лита! Они разлучат нас. Ведь нам не под силу бороться с этим, правда?
Он возразил, что все в их руках, как они захотят, так и будет; они могут убежать из дома, достать лодку и отправиться в Лобиту или Бенгелу. Она улыбнулась спокойно и чуть покровительственно.
— Какой смысл бежать? Да и зачем нам бежать отсюда?..
— Тогда мы поженимся! — властно прервал он ее. Как настоящий Каллейрос, сказала бы охваченная невольной гордостью дона Мария Виктория, доведись ей услышать эти слова.
Нанинья весело рассмеялась. Ох уж этот Лита!.. Если бы он верховодил в их дружбе, то уж давно бы все кончилось. Если бы не ее осмотрительность, она, наверно, носила бы сейчас ребенка под сердцем, живот раздулся бы, ноги опухли да еще пришлось бы терпеть брань и насмешки на улице. И прощай ее доброе имя. Но стоило этому случиться, и всему бы пришел конец, они уже не могли бы самозабвенно предаваться играм, забывая обо всем на свете, когда утюг раскалялся докрасна, а дона Виктория должна была вот-вот вернуться из церкви, где отец Мониз, бывало, щипал Манану за мягкое место, как только крестная отворачивалась, задумавшись о том, какое бы веское возражение противопоставить его дьявольской убежденности.
— Я сама придумаю, что делать, Лита. Ты можешь посидеть спокойно?! Не ходи за мной, только поцелуй меня нежно-нежно, как ты умеешь… Ах ты, мой маленький! — И она направилась к двери. Луис Мигел бросился за ней вдогонку, но Манана увернулась, громко смеясь. А когда ему удалось настичь ее в комнатушке, где она обычно гладила белье, Манана отстранила его и серьезным тоном сказала: — Уходи! Мне надо подумать о жизни. Я ведь теперь невеста. Ты должен уважать меня.
Глаза ее лукаво блеснули, и это еще больше рассердило Литу. Он выбежал, в сердцах хлопнув дверью. Сначала он надеялся, что Манана передумает и позовет его, но не тут-то было — ни единый звук не нарушил тишину в доме.
— Чертовка! — выругался он и раскрыл хрестоматию.
Легкое дыхание насыщенного солеными брызгами ветерка принесло немного прохлады. Но солнце еще нещадно палило, и жара стояла такая, что струйки пота непрерывно стекали по телу. Потрепанная хрестоматия в сером коленкоровом переплете с тиснеными золотыми буквами и древними гербами на обложке казалась ужасно тяжелой. В смысл слов он не вникал, будто бы его вовсе не было. Сведения из хроник о переустройстве мира и войнах, которые вели измученные легионы Цезаря, вооруженные мечами и железной дисциплиной, не доходили до его сознания. Его мыслями владела Манана. Манана, Нанинья, ее звонкий переливчатый смех, ее готовность взойти на костер любви. Эта готовность пугала и влекла к ней Литу: Нанинья казалась ему взрослой женщиной, а он ощущал себя мальчишкой, потихоньку ворующим сладости. Как любила она слушать звучание непонятных слов, одинаково восхищаясь и классической, и «варварской» латынью! Он произносил латинские слова с особым акцентом, принятым в семинарии, что давало повод доне Марии Виктории и ее исповеднику из церкви Кармо прочить ему блестящее будущее. И теперь он перечитывал, тщетно пытаясь докопаться до смысла, описание одного из походов Цезаря во время галльской войны, и буквы стройными рядами проходили перед его взором, точно войска на параде: repente post tergum equitatus cernitur; cohortes aliae appropinquant; hostes terga vertunt; fugientibus equites occurrunt; fit magna cædes…[4]
Никогда больше ему уже не слышать, как Манана тихонько посмеивается, внимая необычному звучанию латинских слов, не видеть, как она, прикрыв глаза, лежит на цветастом покрывале. Что же с ним будет? Что с ним теперь будет?!
Лита расстегнул пуговицу на рубашке, взглянул на блестящие струйки пота, стекающие по груди, — они напоминали ему капли росы в золотистой траве. Вдруг в глубине коридора отворилась дверь, и послышался наконец голос Мананы, шуршание белья, действующее на него всегда успокаивающе, фырканье раздуваемого утюга, приглушенные вздохи. Вслушиваясь в эти звуки, Лита будто ощущал ее присутствие в комнате. Потом Нанинья представлялась ему совсем иной, какой он ее никогда не видел: обнаженная, с большим животом — в ней уже зреет новая жизнь, — а рядом незнакомый ему мужчина…
