И засыпал, забыв усталость, голод,
Колючкой каждой, как мечом, проколот.
Порою рядом с ним спала змея,
Порою был соседом муравья.
Его друзья — онагры, серны, лани,
А дэвы, звери — с ним в едином стане.
Они — его полки, он — шахиншах...
Он на песчаных выводил холмах
Пять букв, составивших любимой имя.
Слезами кровоцветными своими
Он так обильно буквы орошал,
Что в яркий пурпур их преображал.
Хотя паломники, чем ближе к Мекке,
Должны взывать: «Господь, я твой навеки!»,
Он, думая сказать. «Господь, я твой...», —
«Лайли!» — взывал всей верностью живой.
Когда вдали увидел храм священный,
Увидел Мекку в красоте нетленной,
Он вспомнил красоту своей Лайли.
Воспоминанья душу обожгли.
Ходил он вкруг Каабы, тихий, строгий,
Но о Лайли он думал, как о боге,
От вздохов огненных его едва
Не вспыхнула обитель божества.
Любимой ожерелью он упрямо
Уподоблял кольцо на двери храма
И рвался из кольца: он был объят
Кольцом тоски, когда свершал обряд.
Каабы он коснулся покрывала,
Заплакал, и душа его воззвала-
«Ты, кто в чертоге брачном так светла,
Кто покрывало таинств подняла!
Ты, кем повержен в черный прах страданий
Весь мир, а не одни аравитяне!
Сородич твой иль сын чужой страны
Твоей красой равно покорены!
В твоей пустыне, у сухих колодцев,
Разбиты сотни тысяч полководцев.
Ты — камень, что низверг зиждитель сил
И многобожья капище разбил.
Песок твоей стоянки стал сурьмою
В глазах вселенной, спорящих со тьмою..,
Господь, во мне дурных так много черт,
Но ты их прикрываешь, милосерд.
Всю жизнь провел я у шатра любимой,
Ей в верности поклялся нерушимой,
И только ту вину я признаю,
Что плохо клятву исполнял свою.
Мир от меня, о боже, скрой во мраке,
В тетради дней моих сотри все знаки,
Оставь мне лишь служение Лайли,
Надежду на сближение с Лайли!
Лайли есть всё, что сердце возжелало,
Бессмертия души моей начало.
Лайли моим глазам дарует свет,
Лайли — мое спасение от бед.
Лайли — светильник дней моих весенний,
Плод вертограда сбывшихся стремлений,
Душа и плоть любви в стране любви, —
Ее царицей блага назови!
Я раб, пока царица есть такая,
Пока она душа, я — плоть живая.
Кто ею не живет — уже мертвец,
В ней не найдя исток — найдет конец.
Пусть мне прикажет мир необозримый:
«Ты откажись от верности любимой!» —
К приказу мира я останусь глух,
От слов презренных я замкну свой слух!»
Когда Маджнун, босой и полуголый,
Избрал паломничества путь тяжелый,
Отец, узнав об этом, вслед за ним
Отправился, отчаяньем гоним.
Когда Маджнун молился у Каабы,
Он был поблизости, седой и слабый.
Услышал он Маджнуна страстный стон,
Его любви молитву и канон,
И понял, что любовь неисцелима,
Что лишь Лайли — спасенье пилигрима,
И в паланкине блага и добра
Повез его к дверям ее шатра.
ПЛЕМЯ ЛАЙЛИ УЗНАЕТ О ЛЮБВИ МАДЖНУНА И ЗАПРЕЩАЕТ ЕМУ ВИДЕТЬСЯ С ЛЮБИМОЙ
Стихослагатель родом из Хиджаза
Повел слова певучего рассказа:
Когда вернулся пилигрим назад,
Еще сильней огнем любви объят,
Он сразу же направился к стоянке
Лайли — к своей возлюбленной смуглянке
Он к ней стремился жарко и светло,
Свиданья превратил он в ремесло.
Лишь солнце загорится на востоке —
Он к ней торопится, то холм высокий
Пересекая, то широкий дол:
Он в сердце стойкость верности обрел.
Из кубка счастья хмелем упоенья
С любимой он делился все мгновенья.
Когда же свой бунчук вздымала ночь,
Он с той стоянки удалялся прочь,
Но, слушая безмолвие ночное,
В шатре своем не ведал о покое
И даже от возлюбленной вдали
Внимал Лайли и говорил с Лайли,
Заря сто раз свои тушила свечи,
Разлуками сто раз сменялись встречи, —
О них заговорили в тех местах,
У всех событье это на устах.
Не брезговали грязной клеветою,
Глумясь над тайной юности святою,
Затем со злым намереньем пришли
Клеветники к родителям Лайли,
Тогда с любовью как-то на закате
(Понятна всем забота о дитяти)
В укромном уголке отец и мать
Решили слово дочери сказать:
«Зеница наших глаз, предел мечтаний,
Не будь же солью ты на нашей ране!
О Кайсе и тебе идет молва, —
Приносят вред подобные слова.
Есть цель у этой вести несуразной:
Тебя испачкать клеветою грязной.
От соловья услышал ветерок,
Что роза девственна, ей чужд порок.
Тогда над розой пролетел, зловредный,
И отнял девственность у розы бедной.
Еще ты не раскроешься, чиста,
А грязные раскроются уста.
Укороти ты языки злоречья,
Чтоб замолчала низость человечья!
Навек от Кайса отвратись душой,
Забудь о нем, ведь он тебе чужой!
Мы знаем: ты чиста, ты без порока,
Тебе бояться нечего попрека,
Но нужно ль, чтоб к тебе пристала грязь,
Чтоб клевету мы слушали, смутясь?»
Хотя Лайли внимала наставленьям,
Был Кайс ее желаньем и стремленьем.
Его бранят родителей уста,
А для нее без Кайса жизнь пуста.
Ее родители его поносят,
А за него она мольбу возносит.
Они и он — как бы вода с огнем,
Она и он — как сахар с молоком...
Когда на следующий день к любимой
Он вновь пошел с душой неколебимой,
Кайс повстречал старуху, что была
Подобием горбатого осла.
Как панцирь черепахи, задубело
Ее лицо, отвратным было тело,
А голова — как тыква, без волос:
Как видно, много бед над ней стряслось!
Лицо ее не знало покрывала,
А тело даже рубища не знало.
Глаз у нее, как рот, — только один,
