— …ты сказал, что хочешь жениться на мне. Ну и что?
— Но ты же тогда поцеловала меня, вернее, ответила на мой поцелуй.
— А я и не знала до сих пор, что поцелуи что-либо говорят! Так что же я сказала?
— Тогда ничего. Но потом ты сказала, что…
— Что подождем еще, — не это ли я сказала?
— Но ты добавила: обязательно.
— Да, я и это сказала. Потому что тогда я так чувствовала. Правда, я сказала еще: может быть. Я и теперь говорю: может быть. Давай подождем… Откровенно говоря, меня ничто не заставляет спешить с замужеством. И я не понимаю, почему мне нельзя танцевать с тем, с кем я хочу?
— Он влюблен в тебя?
— Ну, и что ж тут такого? В меня влюблялись и другие. Ты тоже увлекался этой Матильдой… или как ее там. Наверное, и она говорила тебе «может быть», наверняка говорила! Или по крайней мере думала так.
Усталым и печальным голосом Янчо сказал:
— С тех пор как ты здесь, я только ради тебя не встречался с нею…
— Ради меня? Не понимаю! Если тебе хорошо с ней, то почему вы не встречаетесь? А если нет, то какую жертву ты приносишь этим мне? Разве я говорила, чтобы ты с ней не встречался?… Если ты считаешь возможным каждый день просить моей руки и в то же время встречаться с ней… Я ничем не связывала тебя и не связываю!..
Янчо молчал. Фери Капринаи, заметив, что «общество впало в меланхолию», поставил быстрый фокстрот и пошел танцевать с Гиттой. К восьми часам пришли Сирмаи и Альбин Штюмер. Госпожа Сирмаи угостила мужчин в курительной комнате водкой и пригласила отужинать. Штюмер вежливо отказался, сказав: «У нас совсем небольшой разговор». Вскоре пришел Гутхабер. Совещание началось.
Насупив брови, Янчо смотрел только на Гитту. Девушка сидела впереди, рядом с Фери Капринаи. Янчо видел поблескивающий в свете электрической лампы ее узкий лоб, ее волосы, четкий, удлиненный профиль, уголок ее глаза. Гитта была красива, и Янчо казалось, будто каждое ее движение, каждый жест отзываются в нем нестерпимой, страшной болью. Внезапно им овладело беспокойство. Речь зашла об адвокате Марковиче. Альбин Штюмер сообщил, что соцдемы любой ценой хотят выдвинуть его кандидатуру на пост бургомистра, и коммунистам трудно будет отклонить их предложение.
Сирмаи задумался.
— Хорошо! Очень хорошо. На это можно согласиться. Я никогда не был антисемитом. В конце концов, это наш человек, и я наверняка знаю, что он ненавидит коммунистов. К тому же Маркович не сторонник этого знаменитого рабочего единства. Англофил…
— На первое время он безусловно будет хорош. Но впоследствии, само собой разумеется, бургомистром должен стать дядюшка Йожи, — вмешался в разговор Фери Капринаи.
— На это можно пойти, мы не ошибемся.
Янчо придвинулся со своим стулом вперед, к Альбину Штюмеру.
— О чем, собственно говоря, идет речь? — спросил он у него.
Председатель национального комитета удивился его неосведомленности.
— Ведь об этом весь город говорит!
— А я думал, что господин бургомистр болен…
— Как же! Кстати, ты знаешь, что твои данные пришлись ко двору?
Слово взял Сирмаи.
— Настоящие сторонники Андришки, по существу, только на кирпичном заводе представляют собою организованную группу. Вот ее-то и надо будет обезоружить. Нужно как-то решить все их наболевшие и не терпящие отлагательства проблемы. Я уже беседовал с заместителем председателя завкома. Честный, лояльно относящийся к нам человек. Социал-демократ. У них трудности с продовольствием… Они было наняли какую-то машину… Завтра по этому вопросу там будет собрание. Очень своевременно Гутхабер собирается продавать свой грузовичок «темпо»…
— И мне хорошо, что город его покупает, — вставил Гутхабер. — Я как раз хочу приобрести «додж» из списанного американского военного имущества.
— Завтра на собрании соцдемы уже могут сообщить рабочим о подарке городской управы. У них будет теперь своя машина, которую они в любое время смогут использовать. Решится вопрос со снабжением столовой продуктами. Потом, попозже, я как-нибудь и сам наведаюсь к ним, — в конце концов это предприятие находится в ведении города. Пообедаю с ними, словом…
В ту ночь Янчо спал мало. Полночи он взволнованно, словно спеша куда-то, бродил по улицам. На рассвете холод загнал его в дом, и он, как был, в одежде, повалился на постель. Но не пролежав, наверное, и двух часов, встал.
Еще не было восьми, когда он пришел в райком коммунистической партии. Около получаса ему пришлось подождать. Но вот к нему подошел дружинник и спросил:
— Ну, видал этого черного, маленького, который сейчас зашел в кабинет? Это товарищ Мере из обкома…
Янчо даже не поздоровался, не представился, а дрожащим голосом сразу начал излагать тысячу раз продуманные и повторенные про себя за ночь слова: «Меня, помимо моей воли, подло и низко использовали…»
