До Дуная было метров сто, самое большее двести. Там, среди камней, рос бурьян, достигавший в высоту груди человека. Дальше от берега в мерцающем свете белели одни голые камни. Кто-то громко топал позади меня. Может быть, Бела? Нет, скорее всего, жандарм! Я снова вскочил и бросился бежать. Молния расщепила небо, я упал, моментально вскочил и побежал снова. Хлестал дождь, я промок до костей, все на мне было пропитано водой: башмаки, одежда, волосы. Когда я падал, у меня было такое ощущение, словно к моей спине приложили холодный компресс; когда я вскакивал, по спине стекали потоки воды.
— Стой! — крикнул преследователь и снова выстрелил. — Стой! — продолжал он вопить.
Между нами оставалось не больше двадцати шагов, и жандарм громадными скачками прокладывал себе путь в бурьяне.
На мгновение все стихло. Я растянулся среди высокой травы; когда в небе сверкнула молния, мне показалось, будто я в чаще какого-то диковинного леса.
Влево от меня, на расстоянии одного шага, стоял жандарм. При каждой вспышке молнии он глупо озирался по сторонам.
Рука моя скользнула к более тонкому концу палки, я вскочил и с размаху ударил жандарма. Удар прозвучал глухо: он пришелся по толстой войлочной жандармской шляпе, а под ней был жандармский череп. Мой противник, не охнув, упал, как бревно. Я набросился на врага, придавил ему коленями спину и торопливо развязал веревку, на которой у меня висела заплечная сумка. Одновременно я отталкивал ногами винтовку, чтобы она оказалась дальше от рук жандарма. Собственно, необходимости в этом не было — удар оглушил его основательно. Я связал ему тугими узлами запястья и щиколотки. Я затягивал и затягивал узлы на проклятой мокрой веревке. Еще один узел, вот так! Еще один! Теперь он их не развяжет.
Когда все было кончено, я поднялся — и тут на мгновение у меня закружилась голова. Потом я услышал, что скриплю зубами, издаю стоны. Меня привел в сознание холодный ветер, холодный частый дождь.
В свете молнии я увидел Белу, он был от меня метрах в ста, слева, и, спотыкаясь, бежал вдоль прибрежных камней. За ним гнался второй жандарм. Винтовку со штыком он держал наперевес. Вдруг он споткнулся и, пытаясь удержать равновесие, остановился. Я схватил лежавшую на земле винтовку и во всю мочь заорал:
— Руки вверх, или буду стрелять! — и, выстрелив в воздух, со всех ног побежал к преследователю Белы. Секунду переждав, снова выстрелил. И тут у меня мелькнула мысль: есть еще пуля в магазине, эту я пущу уже не в воздух!
Да, у меня оставалась еще одна пуля, но она не понадобилась. При свете вспыхнувшей молнии я увидел второго жандарма. Он стоял, подняв руки вверх, словно в испуге хотел схватиться за божьи ноги.
— Брось винтовку! — крикнул я.
Послышался тяжелый стук винтовки о камни. В это время к нам подбежал Бела.
— Свяжем его! — сказал я.
Жандарм покорно молчал, когда мы заломили ему назад руки и веревкой скрутили запястья.
— Идем, поглядим на другого!
Сколько глупостей можно совершить, когда делаешь что-то второпях, без раздумья. Так и я: кряхтел, сжимал зубы, чтобы затянуть покрепче узлы, а сапоги с жандарма снять забыл. Когда мы вернулись, мой пленник уже пришел в себя, стащил связанные сапоги и сидел, пытаясь зубами развязать веревку на руках.
Я от злости отвесил ему здоровенную оплеуху.
— Марш на берег!
Не знаю, почему я обоих направлял к реке. Я держал в руках винтовку готовой к выстрелу или удару. В руках Белы были вторая винтовка и дубина. Его жандарм молчал, а мой громко вопил:
— Не убивайте меня, сделайте милость, господа! Жизни меня не лишайте, не убивайте! — Он внезапно упал на колени. — У меня трое детей, трое маленьких ребятишек! Кто вырастит моих сирот? Не убивайте меня, дорогие господа!
Я разозлился не на шутку. Помню, сорвал с его головы войлочную шляпу и забросил далеко в Дунай. Снял с него пояс с патронами, сапоги и отправил туда же, в Дунай. Бела то же самое проделал с атрибутами своего пленника.
Мы проверили: веревки на их руках держались крепко. Тогда мы снова связали им ноги. Мой жандарм сложил, словно для молитвы, связанные руки и просил:
— Не выдам я вас, клянусь. Не могу я вас выдать: если я расскажу, что меня обезоружили два человека, не миновать мне двух лет каторги… Получу я два года каторги, раз отобрали у меня все оружие, поймите вы это, умоляю вас! Я скажу, что пришли с той стороны, скажу, что сделали это тамошние контрабандисты. А что я еще могу сказать? Одно мы только и можем сказать, что было их много и все при оружии. Нам нельзя вас выдать… У меня трое детей!
Мы тогда не обратили внимания, как он дьявольски логично рассуждает в то время, когда жизнь его в опасности. Лишь позднее я вспомнил, что у него были знаки отличия сержанта. Если бы я тогда знал, что в мои руки попал убийца-сержант из Шюттё, я, не задумавшись, утопил бы обоих в реке. Так ли?… Ведь человек все-таки человек, а не зверь! Зачем лишать жизни даже таких ничтожных насекомых!
Я еще раз проверил, хорошо ли завязаны узлы, обыскал карманы жандармов, не осталось ли оружия, потом забросил в Дунай обе винтовки и махнул Беле:
— Идем!
