Такое мирное сосуществование — как в раю, где бок о бок живут волки с овцами, — вполне отвечавшее моим желаниям, продолжалось около недели, и тут я заметил, что овечка проявляет беспокойство из-за кротости волка. Она была чуть ли не оскорблена тем, что ее до сих пор не съели, хотя, по собственному мнению, выглядела весьма аппетитно. Итак, законы природы перевернулись, и овца начала расставлять капканы на волка. Несколько дней все ограничивалось свежим букетом на рабочем столе. Мои домашние туфли были в плачевном состоянии, и однажды вечером я обнаружил перед кроватью теплые турецкие шлепанцы, явно принадлежавшие покойному, то есть волку-предшественнику, впрочем, они были еще довольно новые. За обедом мне в принудительном порядке пришлось отведать блюдо из жареных артишоков с тыквой, собственноручно приготовленное донной Лукрецией, а затем воздать хвалу ее искусству за бокалом кьянти. У Эрминии, которая за этим же столом обедала сама и кормила детей, опять был повод вволю похихикать. Только собачонка недружелюбно ворчала на меня, как на чужака, из-за которого мог сократиться ее законный рацион. За столом мы вели глубокомысленную беседу о немецкой и тосканской кухне, и я, презренный ренегат, даже признал преимущество итальянских артишоков перед родной квашеной капустой. Это показалось Лукреции достаточным основанием, чтобы на следующий день перейти к более отважному штурму. Вообразите, что придумало это лукавое создание! Работая утром, как обычно, на падающей башне, я добрался уже до верхних этажей, как вдруг услышал снизу знакомое «Ah sin’ all’ ore» и увидел, что по высокой винтовой лестнице смело поднимается моя прекрасная подруга. Бегство было невозможно. Мне по сей день непонятно, каковы были ее намерения. Не собиралась же она броситься вниз с верхней площадки — сама или со мной вместе, — если я не дам твердого обещания жениться на ней. Для этого она была чересчур практичной натурой, я бы даже сказал, чересчур итальянкой, если бы не желал обидеть ваш идеализм. В конце концов, ее ко мне влекла большей частью скука. Конечно, я сделал вид, что чрезвычайно ей рад, и, поскольку мы были одни, решился во второй раз поцеловать ей руку. Честно говоря, она выглядела неплохо. От подъема ее обычно бледное лицо слегка раскраснелось, а когда черные как уголь глаза заблестели на фоне дальних гор, она показалась мне неплохой партией для итальянца. Я наговорил ей немало приятного, и после моей длительной холодности бедная овечка воспринимала комплименты с явным удовольствием. Разумеется, я был вознагражден нежными намеками и весьма ободряющими взглядами. Но мне не пришлось поворачивать обручальное кольцо, дабы вызвать доброго духа, который помог бы противостоять искушению, поскольку я отлично понимал, что несмотря на все ее уловки в глубине души я был ей совершенно безразличен. Так что через час мы в целости и сохранности спустились вниз и вышли на площадь.
Она, видимо, посчитала, что достаточно раскалила железо, и решила ковать его, не теряя времени. Вечером того же дня она пригласила меня в один из открытых театров. Напрасно я пытался отговориться тем, что опасаюсь скомпрометировать ее, появившись вместе на спектакле. «Дела зашли уже так далеко, — непринужденно заявила она, — что невозможно далее все скрывать. Должна же наконец упасть завеса, не правда ли?» «Правда, — вздохнул я про себя, — пелена наконец спадет с твоих глаз, бедная овечка!» И с героическим самообладанием пошел с ней.
Поначалу мне казалось, что это совместное увеселение задумано с единственной целью — основательно скомпрометировать себя перед всем светом и тем самым морально связать меня по рукам и ногам. Но была и побочная мысль. Давали довольно скучную современную трагедию, во время которой Лукреция беспрерывно грызла засахаренные фрукты. В антракте на сцену вышел один странный певец, которого я часто встречал на улицах Пизы. Одетый в живописный, цвета корицы, суконный камзол и широкие штаны того же оттенка, в широкополой фантастичного вида шляпе, плотно сидящей на длинных черных волосах, он обычно бродил по городу в сопровождении изящной смуглой женщины. Он всегда улыбался, добродушно и чуть иронично, а выражение лица его жены было, напротив, очень печально. Я слышал, что это — известный певец Тобиа Серези с великолепным баритоном, который, к сожалению, потерял рассудок и потому не мог выступать на сцене. Временами у него случались приступы ярости, и успокоить его могла лишь жена, которую он нежно любил. Иногда ради небольшого заработка он пел в антрактах, а жена стояла тем временем за кулисой, с тревогой наблюдая за его поведением.
