Конрад с отвращением отстранился, чтобы без помех предаваться своим приятным мечтам, потому что внезапное вторжение Юкунды лишь ненадолго отвлекло его от них. Конечно, если предположить, например, что он захотел бы жениться, и Катри была бы согласна, то старый дракон наверняка (в этом нет ни малейшего сомнения) изрыгал бы огонь по этому поводу. Ну, тем лучше, так ему и надо! И с этими мыслями Конрад опять возвратился к тому, о ком все это время думал вновь и вновь — к нему, неотвратимому, невыносимому, врагу его человеческой сути и самости, врагу его желаний, планов и надежд, врагу во всем, повсюду и всегда.
И вновь его охватило негодование, рука судорожно сжалась, правда, на сей раз вокруг рюмки, которую он залпом опрокинул, несмотря на привкус кислятины. Вино превратило негодование в гнев, а гнев снова заставил пить. Вскоре дух его уже пребывал в полном смятении. Конрада одурманило опьянение, из-за чего он чувствовал только, как кровь пульсирует в висках вместе с безудержным желанием причинить какое-нибудь насилие, притом как можно скорее, лучше всего тотчас же.
У входа в дом послышались грубые выкрики, поздравления с праздником и, словно бегун с факелом, из-за его угла выскочил взволнованный работник и доложил с важной миной на лице:
— Прибыли нижние ваггингенцы!
— Юкунда, живее! Давай все бутылки и рюмки, сколько есть! — прокричала Нойберша, прыгая от радости.
Однако распоряжение запоздало. Садик уже был захвачен дикой ордой. Ввалившиеся люди с шумом шлепнулись на стулья, мгновенно заняв все места. Те, кому не хватило мест, метались по садику, громко зовя обслуживающий персонал и требуя вина. Высоко подняв над головой кресла, они тащили их как трофеи из комнат. Бутылки, по обычаю кровельщиков, передавались по очереди из рук в руки. Все это делалось шумно и беспорядочно, однако пока что в мире и согласии. — Сегодня верхним ваггингенцам несладко придется! — с триумфом провозгласил чей-то голос.
— Вряд ли танцы в «Павлинах» продлятся до полуночи, — насмешливо заметил другой. Раздались одобрительные смешки, пришедшие хвастались силой кулаков, поднимая их вверх, демонстрировали крепость мускулов, размахивали тростями. Вслед за мужчинами и парнями явилась и стайка смущенных женщин, что еще больше увеличило суматоху в трактире. У празднично разодетых плоскогрудых девиц красовались на платьях букеты полевых цветов. Они робко пробирались на свободные места среди возбужденных мужчин, сияя блаженством, несмотря на тычки и тумаки со всех сторон. Обслуживающему персоналу с трудом удавалось протиснуться сквозь людскую толчею. Где бы ни появлялись Нойберша или Юкунда, их встречали такими недвусмысленными нежностями, мужчины так распускали руки, что обе сразу же обращались в бегство. При этом Юкунда и Нойберша изо всех сил колотили кулаками, возмущенно горланя и вереща, впрочем, с самыми довольными физиономиями. Они расцветали на глазах в этом адском котле.
Конрад не успел вовремя скрыться от необузданной людской толпы, а потому вдруг обнаружил, что пригвожден к своему месту. Ему не оставалось ничего другого, как потесниться до крайности. Впрочем, он покорно перенес это вторжение, подобно тому, как примиряются со стихийным бедствием, хотя и в самом скверном настроении. Вдруг он очнулся и навострил уши: его задели слова «Павлины», «кельнерши», «любезничать». Повернув голову, он увидел долговязого увальня с перекошенным рыбьим ртом и торчащими ушами. Скользкий тип, словно дождевой червяк, — именно от него можно было ожидать подобных слов. В самом деле, долговязый, пришепетывая и брызжа слюной, вращал похотливыми глазами. Конрад хотел было с отвращением отвернуться, но тут ему послышалось «красивая Анна из «Павлинов». Нет, действительно, это ничтожество совершенно отчетливо произнесло еще раз: «Красивая Анна из «Павлинов».
— Эй, вы там! Чтобы я не слышал имени моей сестры из вашей грязной глотки! — возмущенно вскричал Конрад, так грубо и оскорбительно, что сам удивился. Его окрик напоминал пощечину.
Долговязый нерешительно поерзал, не слишком удивившись, выжидательным взглядом довольно долго рассматривал противника, потом бесцветным голосом ответил:
— О вашей сестре не говорится ничего плохого, отнюдь нет, как раз наоборот.
Конраду показалось, что инцидент исчерпан. А между тем долговязый не отводил от него своего коварного взгляда.
— Вполне разрешается произносить даже имя Господа Бога, — прошепелявил долговязый, — а потому имя барышни Ребер тоже позволительно называть. В конце концов, она всего лишь человек, как и мы. Или не так?
Он раздраженно твердил одно и то же, тогда как Конрад презрительно отвернулся, продолжая, однако, прислушиваться, будто тигр, который разъярен и пытается прийти в себя.
— Если в глотку попадает черный, а не белый хлеб, это еще не значит, что она грязная. Но есть и такие глотки, в которые попадают цыплята, и все равно они грязные.
И опять:
— Если кто-то богат и держит кобылу в конюшне, а мундир в шкафу, то ему вовсе не следует разговаривать с народом высокомерным тоном, будто с бессловесной скотиной.
