Мэй достала сигарету и закурила, потом потрогала кончиком мизинца ссадину под глазом.
— Знаешь, Заводная Птица! Я тут загорала почти все время, что ты отсиживался в колодце. Глядела во двор заброшенного дома, жарилась на солнце и думала про тебя — как ты сидишь там, внизу. Как тебя в кромешном мраке донимает голод, как по чуть-чуть, по маленькому шажку, смерть к тебе подбирается. Только я одна знала, что ты там и не можешь вылезти. Я думала об этом и необычайно четко представляла, что ты чувствуешь… боль, растерянность, страх. Понимаешь? Казалось, из-за этого я совсем рядом с тобой. Не хотела я, чтобы ты умер, честное слово! Но мне хотелось продвинуться еще дальше — до того момента, когда ты повиснешь на ниточке, потеряешь почву под ногами, одуреешь от страха так, что не выдержишь. Думала, так будет лучше и для меня, и для тебя.
— А мне вот что кажется. Дошла бы ты до этой грани — и тут подумала: а может, шагнуть еще, до самого конца? Вдруг это гораздо проще, чем кажется? Еще чуть-чуть, а там… останется только последний толчок. А потом говорила бы себе: и в самом деле так лучше — и для меня, и для него, — сказал я и глотнул пива.
Слушая меня, Мэй в задумчивости кусала губы.
— Может, ты и прав, — вымолвила она наконец. — Никто этого не знает. Даже я.
Я допил пиво и поднялся. Нацепил на нос очки, натянул через голову мокрую майку.
— Спасибо за пиво.
— Заводная Птица! Этой ночью, как все уехали на дачу, я лазила в тот колодец. Просидела там часов пять или шесть.
— Значит, это ты веревочную лестницу унесла?
— Я, — ответила Мэй, насупившись.
Я взглянул на поросший травой двор. Над впитавшей воду землей парили струйки раскаленного воздуха. Мэй потушила сигарету и опустила окурок в банку от «спрайта».
— Первые два-три часа я ничего особенного не чувствовала. Конечно, немножко не по себе было одной, в полной темноте, но я не испугалась. Есть девицы, которые чуть что — начинают орать от страха. Я не такая простая. Дело не просто в темноте. Ты там несколько дней просидел и знаешь, что бояться там нечего. Но прошло несколько часов, и я все меньше понимала, кто я есть на самом деле и что со мной происходит. Я сидела тихо в темноте и чувствовала, как внутри меня что-то растет, становится больше и больше. Эта штука так быстро разрасталась в моем теле, что, казалось, разорвет меня в конце концов на мелкие куски. Бывает, дерево растет-растет в горшке и вдруг — бах! — горшок лопается, корни его раскалывают. Пока я лежала на солнце, эта дрянь тихо сидела внутри, а в темноте будто насосалась каких-то особых питательных веществ и стала расти со страшной силой. Я пыталась остановить ее… Бесполезно, ничего не получалось… И мне стало жутко. Так жутко мне еще никогда не было. Этот белый желеобразный сальный комок, забравшийся в мое тело, собирался сожрать меня изнутри. А сначала эта слизь была совсем маленькая, Заводная Птица.
Мэй немного помолчала, глядя на свои руки, будто вспоминала ту ночь.
— Я правда — так испугалась. Вот что ты должен был почувствовать. Вот чего я хотела. Чтобы ты слышал, как эта тварь вгрызается в тебя.
Я опустился в шезлонг и посмотрел на ее тело, едва прикрытое узкими полосками бикини. В шестнадцать она выглядела как тринадцатилетняя девчонка с неразвитыми бедрами и грудью. Тело Мэй напомнило мне рисунки, в которых реальность передается поразительно точно минимальным количеством линий. Но в то же время в ее облике чудилось что-то старушечье.
— У тебя никогда не было чувства, будто тебя обесчестили? — вдруг ни с того ни с сего спросил я.
— Это как понимать? — Она, прищурившись, взглянула на меня. — В физическом смысле? Ты имеешь в виду — изнасиловали?
— В физическом. Или в психическом. Все равно.
Опустив глаза, Мэй оглядела себя, потом опять перевела глаза на меня.
— В физическом смысле ничего такого не было. Я еще девушка, между прочим. Подпускаю одного парня, даю потрогать. — Она показала пальцем на грудь. — Но только через одежду.
Я молча кивнул.
— А в психическом… Даже не знаю. Не представляю, что это значит.
— Я, в общем, тоже. Просто хочу знать, чувствовала ты что-нибудь такое или нет. Если нет — значит, с тобой не было ничего.
— А почему ты об этом спрашиваешь?
— Потому что кое-кто из моих знакомых испытывал такое. И в результате возникали серьезные проблемы. Вот что я хочу у тебя еще спросить: почему ты все время думаешь о смерти?
Она сунула в рот сигарету, ловко, одной рукой, чиркнула спичкой. Надела очки.
— А ты разве о смерти не думаешь, Заводная Птица?
— Думаю, конечно. Но не все время. Только иногда. Как все обыкновенные люди.
