При моем появлении хозяин, не выпуская утюга из рук, уставился на меня — будто растерялся. Чего это он так вытаращился? Родимое пятно заметил, не иначе. Тут любой бы удивился — ходил себе человек, ходил и вдруг, пожалуйста, — с такой отметиной заявился.
— Вот, знаете, в аварию попал, — объяснил я.
— Страшное дело эти аварии, — откликнулся хозяин. Судя по голосу, он искренне мне сочувствовал. Поглядев на утюг в руках, осторожно поставил его на подставку с таким видом, будто подозревал, что это он виноват в моей беде. — А эта штука заживет?
— Не знаю, — ответил я.
Хозяин химчистки вручил мне блузку и юбку Кумико, упакованные в целлофановые пакеты. Те самые, что я отдал Крите.
— Их оставила девушка с короткими волосами.
— Такими? — Я показал на пальцах сантиметра три.
— Ну нет. Такими примерно. — Он провел рукой у плеча. — Она была в коричневом костюме и красной клеенчатой шляпе. Заплатила за стирку и дала ваш телефон.
Поблагодарив, я забрал блузку и юбку и вернулся домой. Ведь я же подарил Крите эти вещи. То была «плата» за ее тело, да и вообще они мне не нужны. Зачем Мальта принесла их в химчистку? Не найдя ответа, я аккуратно сложил блузку и юбку и убрал в ящик, где лежала другая одежда Кумико.
Я написал лейтенанту Мамия, рассказав вкратце, что со мной произошло. Начал с извинений: «Мое письмо, наверное, причинит Вам беспокойство, но, кроме Вас, больше не знаю, к кому обратиться». Потом написал, что в тот самый день, когда он приходил ко мне, Кумико ушла из дома, что до того она уже несколько месяцев спала с другим, что после этого я три дня просидел в колодце, думая обо всем, что живу сейчас один и что прощальный подарок от Хонды-сан оказался всего-навсего пустой бутылкой из-под виски.
Через неделю пришел ответ.
«По правде говоря, мысли о Вас каким-то странным образом не покидали меня все это время, — писал лейтенант Мамия. — Мне кажется, нам надо было поговорить подольше, по душам, и очень жаль, что тогда это не получилось. К сожалению, в тот день у меня были неотложные дела и нужно было вечером возвращаться в Хиросиму. Поэтому я в каком-то смысле рад получить от Вас известия. Я думаю: а не хотел ли Хонда-сан свести нас вместе? Может, он считал, что наша встреча пойдет на пользу и мне, и Вам? Потому, наверное, и послал меня к Вам под предлогом, что нужно передать от него последний подарок. Тогда понятно, почему появилась эта пустая коробка. Хонда-сан послал меня к Вам, это и стало его завещанием.
Я очень удивился, узнав, что Вы спускались в колодец. Колодцы до сих пор меня сильно притягивают. Памятуя о том, что пришлось пережить, можно подумать, что на колодцы я больше и смотреть не захочу. Но это не так. И сейчас, стоит мне только увидеть где-нибудь колодец, сразу же хочется в него заглянуть. Больше того, если окажется, что в колодце сухо, меня так и тянет спуститься туда. Верно, я все еще продолжаю надеяться, что с чем-то встречусь там, внизу. Может быть, если я заберусь туда и стану ждать, эта встреча состоится. Жизнь она мне не вернет. Я уже слишком стар, чтобы на это надеяться. Мне только хочется отыскать смысл той жизни, которую потерял. Как это вышло? Почему? Хочу докопаться до истины. Пусть жизнь станет совсем пустой и потерянной, еще хуже, чем сейчас, — согласен. Лишь бы узнать ответ на эти вопросы. Не знаю, сколько еще лет мне осталось, но я с радостью приму это бремя.
От Вас ушла жена. Искренне сочувствую, но это такое дело, в котором ничего посоветовать не могу. Слишком долго я живу один, без любви и привязанности, без семьи, чтобы говорить на эти темы. Но мне кажется, если у Вас осталось хоть какое-то желание еще чуть-чуть подождать, не вернется ли Ваша жена домой, тогда, наверное, лучше оставаться здесь и продолжать ждать. Вот что я бы сказал, если бы меня спросили. Понимаю, как тяжело оставаться и жить там, где Вас оставили одного. Очень хорошо понимаю. Но самое жестокое в этом мире — чувство одиночества, когда человеку нечего искать, не на что надеяться.
Будет возможность, я хотел бы поскорее еще раз приехать в Токио и повидаться с Вами. Но, к несчастью, у меня разболелась нога, и лечение потребует какого-то времени. Берегите себя и будьте здоровы».
Мэй Касахара надолго выпала из поля моего зрения. И вот в конце августа она явилась ко мне своим обычным маршрутом — через стенку и через сад. Окликнула меня, и мы сели на веранде поговорить.
— Ты знаешь, Заводная Птица? Вчера начали разбирать заброшенный дом. Тот, где жили Мияваки, — сообщила она.
— Его что, купил кто-нибудь?
— Бог его знает.
Мы с Мэй прошли по дорожке с тыла к заброшенному дому. Там и правда работа была в полном разгаре. Человек шесть рабочих в касках снимали ставни и окна, выносили раковины и электроприборы. Мы немного посмотрели, как они работают. По их хмурому виду и методичным движениям было видно, что такая работа для них — дело привычное. Высоко в небе плыли вытянутые белые облака — предвестники осени. Интересно, а какая осень на Крите? И облака? Такие же или нет?
— А колодец тоже разломают? — спросила Мэй.
